ОБЩЕСТВО ФЕДЕРАТИВНОЙ РЕСПУБЛИКИ

Общество и государство

Неотъемлемой составной частью любой политической систе­мы и любого государства является живущее на его террито­рии население, сформированное его историей и превратностями судьбы общество, которое в тесном сцеплении с цивилизацион-ным и политическим процессом создает специфические структу­ры (в том числе, социальную) и в то же время постоянно изменя­ется. Политическую организацию общества, которая в совре­менный период обладает монополией на физическое насилие (Макс Вебер), мы именуем государством.

В обычном ныне понятии «политическая система» непосред­ственно выражена взаимосвязь и взаимозависимость государст­ва и общества. И все же политическая система — это та часть со­циальной системы, функция которой — обеспечивать интересы в целом вовне и внутри него самого, решать возникающие проб­лемы и конфликты на основе упорядоченных, установленных конституцией и законом определенных методов (правовое госу­дарство) и формировать общественное развитие в рамках сво­бодного строя.

Итак, общество со всеми его многообразными интересами и группами является как предметом, так и субстратом политики. Предметом — ибо любое политическое действие обращено на общество и воздействует на него, а субстратом или основой — потому, что необходимость политической организации и поли­тического действия вырастает из жизни и развития самого обще­ства и оно само создает свою политическую систему.

Величина общества, естественно, определяется населением, проживающим в границах данного государства. После пораже-

109

ния национал-социалистической диктатуры во второй мировой войне германское население оказалось разорванным и поделен­ным между двумя государствами с совершенно противополож­ным общественным строем — свободно-плюралистским на За­паде и руководимым Социалистической единой партией, тотали­тарным по своей тенденции обществом на востоке Германии.

Политически обусловленное разлившее развитие обоих гер­манских обществ на Западе и Востоке объясняется различием их политической и экономической систем. В то время как западно­германская система Федеративной республики исходит из про­цесса свободного политического формирования воли общест­венных групп и образующихся из них политических партий, по­литическая власть в ГДР целиком концентрировалась в руках руководящей коммунистической партии — СЕПГ. Эта партия пронизывала все общество сверху донизу, контролировала его формирование и развитие и лишала его всякой автономной воз­можности воздействовать на это формирование. Политическая система Федеративной республики была широким выражением общественных интересов и условий, а политическая система ГДР превращала интересы руководствующейся идеологическими догмами правящей клики в обязательные и общие для всех об­щественные интересы.

Совершенно очевидно, что столь противоположное общест­венное и политическое развитие обоих германских государств в течение 40 лет оставило глубокие следы, которые затрудняют то уподобление общества бывшей ГДР обществу Федеративной республики, которое в результате воссоединения стало задачей германской политики. Несмотря на это считается, что, благода­ря произошедшему 3 октября 1990 г. воссоединению, в разделен­ных на два государства частях Германии из двух обществ возни­кло общегерманское — впрочем, такое, которому еще предсто­ит обрести свой общий характер в ходе сложного, ставящего пе­ред германской политикой огромные задачи процесса дальней­шего воссоединения. Притом груз выравнивания в большей ме­ре ложится на плечи восточногерманского населения, которое должно подвергнуться суровому процессу приспособления к об­щественной структуре Федеративной республики. Дать оконча­тельный ответ на вопрос, удастся ли путем сращения обоих пре­жде разделенных германских обществ создать новое, пока не представляется возможным. Многое говорит за то, что образец общественного развития на Западе Германии останется опреде­ляющим для германского общества будущего.

110

Динамика населения

Что касается величины этого общества, численности его на­селения и состава, то здесь воссоединение дало новые критерии, политическое значение которых для будущего новой Германии в Европе и во всем мире никак нельзя упускать из вида. Со сво­ими более чем 80 млн жителей Федеративная республика явля­ется теперь самым крупным обществом среди стран Европей­ского сообщества. Тем самым (а особенно благодаря экономиче­ским потенциям и несмотря на трудности воссоединения) она стала крупнейшим фактором силы в международной политике. Как же выглядят факты?

На день объединения в Германии насчитывалось 79,7 млн жи­телей; это на 20 млн больше, чем в Германии 1939 г. Из них в За­падной Германии проживало 63,5 млн, а на территории бывшей ГДР — 16,1 млн. Демографическое развитие в обоих государст­вах шло весьма различно: в 1950 г. на территории Федеративной республики было едва 50 млн жителей, а в ГДР — 18,4 млн. При­ростом населения Федеративная республика была обязана в пер­вую очередь широкому потоку беженцев из бывшей ГДР, а так­же переселению немцев из Восточной и Юго-Восточной Евро­пы. С середины 60-х годов демографическое развитие Федера­тивной республики определяется и иностранными иммигранта­ми. Сегодня их число достигает почти 5 млн человек.

Совершенно иным был ход развития в ГДР. Она тоже в пер­вые послевоенные годы разместила на своей территории свыше 4 млн немцев, изгнанных из других стран, но ввиду сильной эми­грации в Федеративную республику число жителей ГДР с 1948 г. до постройки Берлинской стены в 1961 г. постоянно падало. Со­кращение численности ее населения удалось приостановить пос­ле 1961 г. только временно (до 1973 г.), а затем число жителей ГДР снизилось до менее 17 млн. В 1989 г. в результате крупного оттока беженцев сокращение это еще раз драматически обост­рилось, причем настолько, что к концу своего существования ГДР насчитывала всего 16,1 млн жителей.

Плотность населения (т.е. количество жителей на один квад­ратный километр) составляла в Федеративной республике перед объединением 252 человека. Поскольку ГДР была населена зна­чительно менее плотно (под конец — 152 жителя на квадратный километр), на территории объединенной Федеративной респуб­лики ныне на одном квадратном километре проживает 221 жи-

III

•гель. По плотности населения она находится в Европе на четвер­том месте после Нидерлавдов (356), Бельгии (326) и Великобри­тании (235). Примечательно еще, что степень урбанизации в ста­рой Федеративной республике была выше, чем в ГДР. В 1989 г. в населенных пунктах с числом жителей менее 2000 проживало еще 24% населения ГДР, а в Федеративной республике — 6%. 34% жителей последней жило в крупных городах с населением свыше 100 тыс. человек, а в бывшей ГДР — всего 27%.

Для демографической ситуации в Федеративной республике характерно сокращение рождаемости и отставание ее от смерт­ности; демографический баланс может поддерживаться только за счет дополнительной иммиграции. В годы перед объединени­ем в ней постоянно вспыхивали дискуссии по вопросу о том, как справиться с падением рождаемости (не вымирают ли немцы?), которое в недавние годы несколько приостановилось. Но объе­динение и преобразование политических условий в Восточной Европе, приведшие к сильной иммиграции в Федеративную республику, оттеснили эту тему на задний план. Теперь речь идет о канализации и регулировании иммиграции, которая в опреде­ленных пределах считается необходимой и впредь. Вместе с тем ее следствием стало то, что, несмотря на политически желаемую интеграцию иммигрантов в общество Федеративной республи­ки, оно становится в этническом отношении все менее гомоген­ным, встает вопрос, насколько это общество является мульти-культурным или может и хочет сделаться таковым.

Усиливающийся поток иммигрантов наверняка и в будущем останется проблемой демографического развития. Другой явля­ется затрагивающая все развитые индустриальные общества проблема изменения возрастного состава. В нынешней воссо­единенной Германии доля детей младше 15 лет составляет 16%, в то время как возрастная группа жителей старше 65 лет (до пер­вой мировой войны — всего .5% общего населения) сегодня рав­няется уже 15% и имеет тенденцию к увеличению. Последствия, которое несет с собой это медленное изменение возрастной структуры для нынешней политики, очевидны: люди старшего поколения стали целевой группой партийной политики, а их все еще постоянно растущие жизненные ожидания затрагивают почти все аспекты современного социального государства, осо­бенно так называемый договор поколений: между работающим и уже не работающим поколением.

Социальные изменения

Глубокие социологические изменения стали происходить за последние десятилетия и будут происходить и впредь в Федера­тивной республике в области брака и семьи, а также в численно­сти домашних хозяйств. Они уже привели к тому, что здесь (ско­ро это произойдет и в бывшей ГДР) типичная для индустриаль­ного общества структура семьи (супружеская пара в среднем с двумя детьми) давно перестала быть обязательной нормой, как это бесспорно имело место во времена Аденауэра. Сегодня 35% всех домашних хозяйств состоит из одного человека, 30,2% — из двух лиц. Между тем в начале века почти половина всех семей­ных хозяйств охватывала пять или более лиц; теперь же число их сократилось у нас до 5%. Средняя величина домашнего хозяй­ства в последнее время составляла в Федеративной республике немногим больше 2,3% лиц и имела тенденцию к дальнейшему сокращению.

Падает и заинтересованность в браке. Если в 50-е годы всту­пало в брак еще около 90% лиц брачного возраста, сегодня это всего лишь 70%, да и эти браки заключаются в среднем доволь­но поздно. Между тем достигнутая средняя квота разводов, рав­ная 30%, подчеркивает лабильность брака и семейных структур. На территории старой Федеративной республики жил почти миллион отцов или матерей-одиночек.

Таким образом, наносится ущерб фактическому и норматив­ному преобладанию нормального семейного состояния. Типич­ные для индустриального общества нормальный брак и нор­мальная семья все больше сопровождаются отклоняющимися от нормы формами жизни и соответствующим формированием жи­лищных условий (это называется в социологической терминоло­гии «плюрализацией форм жизни»). «Формы жизни в Федера­тивной республике таким образом дифференцируются и с 70-х годов отходят в значительной мере от... типичного образца "нор­мальной семьи" классического индустриального общества» (Штефан Храдил).

Этой плюрализации жизненных и социальных форм, сопро­вождающейся сильной тенденцией к индивидуализации собст­венного жизненного положения, отвечает и усиливающееся многообразие таких форм жизненных путей, которые в постин­дустриальном обществе сегодня уже не подвергаются больше такой сильной стандартизации, какая имела место в ранних фа-

113

зах индустриального общества. Хотя в отношении структуры брака, семьи и моделирования жизни в ГДР имелись некоторые отклонения от западногерманской модели, теперь уже видно, что и там существовали аналогичные тенденции, явно просту­пившие в Федеративной республике. «Новейшие исследования указывают на быструю конвергенцию Восточной и Западной Германии. Это подтверждает впечатление о том, что компонен­ты социальной структуры... в состоянии изменяться быстрее, чем институционные или системные элементы самой социаль­ной структуры» (Храдил).

Прежнее противоречие между городом и деревней тоже ощу­тимо ослабло; оно ограничено теперь лишь контрастом между традиционными и современными формами жизни. Социологи говорят о скользящей непрерывности отношения город — де­ревня, т.е. о постепенной цивилизационной тенденции в направ­лении урбанизации.

В ходе поступательного экономического развития в немец­ком народе возникло обусловленное войной и ее последствиями сильное переселенческое движение, которое вызвало известное смешение различных германских этносов. Миллионы беженцев стерли прежде еще довольно резко выраженный наследствен­ный профиль швабов или баварцев, нижнесаксонцев или голь-штейнцев и тем самым частично лишили германский федера­лизм его традиционной этнической базы. К этому добавилась типичная для все шире распространяющегося индустриального общества экономически обусловленная мобильность, которая в настоящее время ослабевает. Хотя области крупной концент­рации населения в послевоенные времена почти не изменились, тенденция к расширению существующих районов экономиче­ской концентрации сохраняется, ибо едва ли удастся географи­чески лучше распределить хозяйственно.е расселение. Добрая половина населения Федеративной республики проживает в так называемых уплотненных районах, то есть в городских агломе-ратах, занимающих менее 10% всей ее территории. В самое пос­леднее время численность населения крупных городов стала стагнировать, а частично даже сокращаться. Между тем в груп­пирующихся вокруг городского ядра районах сосредоточения отмечается прирост населения. И этот ход развития все больше стирает традиционные различия между городом и деревней.

Поскольку доля населения сельских областей слегка сокра­щается, а в областях концентрации, напротив, особенно сильно увеличивается, важная социально-политическая задача будуще-

го — так организовать распределение населения в рамках долго­срочного экономического и социального планирования, чтобы можно было добиться более благоприятного, с точки зрения экономической географии, распределения всего населения или же, по крайней мере, ограничить бегство из деревни. Это — де­ло территориальной и региональной политики, которая приоб­ретает возрастающее значение как для городов, так и сельских регионов. И в этих районах от общественных органов ожидают таких мер, которые прежде проводили только в городских зонах. Это особенно относится к политике в области образования.

Среди имеющих трудовой заработок (45% населения) доля лиц наемного труда составляет 40%, а число чиновников и слу­жащих постоянно растет (сейчас их около 48%). Однако число самостоятельных продолжает сокращаться и сегодня составля­ет 9,5%.

В таком ходе развития сказывается то лзменение германско­го индустриального общества, которое в процессе концентрации постоянно уменьшает число самостоятельных и повышает число зависимых, а среди последних — служащих. Если для типа преж­него индустриального общества было показательным то, что ра­бочие и самостоятельные образовывали крупные социальные блоки, то теперь Федеративная республика находится на пути к такому индустриальному обществу, в котором традиционная классовая структура стала весьма расплывчатой, и все быстрее растет сектор услуг.

При изучении развития структуры заработков по отраслям хозяйства бросается в глаза, что число занятых в сельском хо­зяйстве постоянно сокращается. В 1950 г. оно составляло еще 22% всех имеющих заработок, а сегодня даже не достигает 4%. Доля занятых производительным трудом колеблется в пределах около 40%. Она растет лишь в торговле и на транспорте, а так­же в сфере общих услуг, в которых ныне трудятся примерно 50% всех занятых (данные 1990 г.).

Структурное развитие общества Федеративной республики подтверждает, таким образом, выдвинутую еще несколько деся­тилетий назад теорию, что в развитых индустриальных общест­вах число занятых в первичных сферах производства (сельское хозяйство и горная промышленность) постоянно сокращается, тогда как в так называемой третичной области, в сфере услуг — непрерывно растет, в том числе постепенно и за счет занятых в производительных отраслях (вторичный сектор), доля кото­рых среди всех занятых в нашем обществе спустилась уже ниже

115

40-процентной отметки. Поэтому мы уже близки к тому, чтобы классифицировать наше общество как общество услуг.

Этому ходу развития соответствует и то, что важным секто­ром общественной жизни стали свободное время, потребитель­ское поведение, а также связанные с ними запросы и ожидания. Социологические теории, называющие развитые индустриаль­ные общества Запада «постиндустриальными», тоже основыва­ются на наблюдении определенного изменения ценностей, уво­дящего от масштабов и целей прежнего трудового или произво­дительного общества к усиленному подчеркиванию притязания на индивидуальное счастье и благополучие, для достижения ко­торого общество должно создать необходимые предпосылки. Благодаря процессу социальных изменений традиционные соци­альные структуры, в которых люди могли находить опору и прибежище, все больше разрушаются в пользу различных сред и групп с зачастую противоречащими друг другу взглядами на жизнь и ожиданиями. Хотя профессия и частная жизнь, как и прежде, остаются важнейшими сферами жизни отдельного индивида, но, в противоположность прошлому, частная жизнь приобретает все большее значение. Благодаря социальному го­сударству с его далеко идущими гарантиями частная жизнь представляется сейчас более уязвимой, чем профессиональная сфера.

Но и в самой производственной сфере структуры ныне менее четки и однозначны, чем прежде. Традиционные формы зара­ботка на постоянном месте работы все чаще дополняются лич­ным источником доходов, «левым» промыслом или сознательно альтернативными формами труда, так что частная сфера и тру­довая жизнь многократно переходят друг в друга. Такой ход раз­вития стал возможен, в частности, благодаря огромному сокра­щению сезонных работ, которые за период 1960—1990 гг. уменьшились на четверть. Феномен же явно неустранимой стру­ктурной безработицы, в переходный период особенно затронув­ший новые федеральные земли, тоже ведет к отклонению от нормального стандарта индустриального общества, которое в ядре, своем, естественно, как и прежде, осталось обществом труда. Это общество благодаря своей высокой и продолжающей расти производительности труда было в состоянии привести в движение описанные выше процессы изменений и дифферен­циации производственной деятельности.

В сравнении с Федеративной республикой, ГДР по своей стру­ктуре являлась традиционным индустриальным обществом,

116

в котором однозначно доминировала производственная сфера с рабочим классом в центре, а все граждане (в том числе и боль­шинство женщин) могли быть уверены в своем постоянном ра­бочем месте. Эти возникшие на базе планового хозяйства струк­туры социалистического индустриального общества были ради­кально лишены своего фундамента в результате присоединения ГДР к политическому и экономическому строю Федеративной республики.

Первоначальные надежды на быстрое поступательное разви­тие экономики ГДР в результате вступившей в силу 1 июля 1990 г. хозяйственно-валютной унии с Федеративной республи­кой не смогли осуществиться в результате краха советской им­перии и отсталости, более того, развала экономики ГДР. Пос­ледствия — огромное несоответствие экономике Федеративной республики, непредвиденная в таком масштабе (30—40%) фак­тическая безработица и отрезвление насчет возможностей быст­рого уравнивания экономических и социальных условий в новых федеральных землях с ситуацией в старой Федеративной респуб­лике. К прежним существовавшим уже в самой Федеративной республике социальным различиям и неравенству внутри запад­ногерманского общества прибавилось в качестве особенно отя­гощающей его политической проблемы то огромное расхожде­ние между условиями жизни в бывшей ГДР и на Западе Герма­нии, которое может быть смягчено и лишено своей остроты только через ряд лет.

Изменение условий жизни граждан Федеративной республи­ки за последние 40 лет едва ли можно воспринимать, не учиты­вая его драматизма, хотя развитие происходило постепенно и по­стоянно. Даже если отвлечься от особенно стрессовых и тяже­лых условий жизни непосредственно после войны, материаль­ные жизненные условия людей на Западе Германии в среднем из­менились столь значительно, что (если сравнить с «государством нужды и разума» [Гегель] послевоенной эры) сегодня мы имеем дело с совершенно новым обществом. Сохранилось мало обще­го с жизненным опытом десятилетий между 1914и 1950 годами. Из общества, которое в послевоенное время боролось за свое су­ществование и выживание, в течение нескольких десятилетий выросло процветающее общество, которому приходится сталки­ваться скорее с проблемами чрезмерного потребления, чем де­фицита. Материальные возможности получения дохода умножи­лись. Вещи и товары, которые прежде являлись достоянием лишь привилегированного меньшинства, сегодня стали доступ-

ны каждой семье (например, телефон, автомобиль, цветной те­левизор, стиральная машина и т.п.).

Федеративная республика ныне — одна из стран с наивысшим жизненным уровнем в мире. Традиционное трудовое общество, стоявшее в центре индустриального развития, все сильнее прояв­ляет черты общества свободного времени. Такие понятия, как общество всеобщего благосостояния, общество изобилия, обще­ство потребления, общество услуг, общество неограниченной деятельности и тому подобные — все эте попытки социологов дать наименование произошедшему в обществе структурному изменению.

Нельзя не видеть последствий этих общественных перемен для политики. С одной стороны, государство как политическая организация общества столкнулось с новыми требованиями, ожиданиями и запросами, вытекающими из социальных измене­ний. С другой, оно видит себя вынужденным под давлением этих запросов постоянно расширять свою деятельность. С одной сто­роны, оно в новых условиях чрезвычайно расширяет простор для общественной деятельности индивида и групп, а с другой — от политических организаций ожидают, что они придут с под­держкой и помощью в эти новоприобретенные сферы общест­венной деятельности.

Расширение их, когда в центре внимания уже не стоит, как прежде, труд в его различных формах, не привело, однако, к большей автономии общества от государства, а скорее усили­ла их обоюдное взаимопроникновение. Общественная и полити­ческая деятельность настолько тесно связаны друг с другом, что еще естественный в XIX веке четкий водораздел между государ­ством и обществом (идеологически обоснованный в германской политической традиции), хотя теоретически пока сохраняет свое значение, но на практике вполне уступил место интенсивному переплетению государства с обществом. Это означает, что про­цессы изменений общества оказывают непосредственное воз­действие на политику, а сама политика стала выражением таких изменений, которые включаются в политический процесс через политические партии, выполняющие посреднические функции между государством и обществом.

Наблюдение за процессами изменения общества (особенно теми, которыми занимается научная социология), а также за их трансформацией в политические ожидания, выражения полити­ческой воли и политические формы стало поэтому важным по­лем современной политики. Даже если социальное изменение

118

политических учреждений, установленных конституцией и исто­рически сформировавшихся после 1949 г., не проявилось непо­средственно в их характере и организационной структуре, то это все равно затрагивает их политическое содержание, выражае­мое конституционными учреждениями, обсуждается и реализу­ется различными методами.

Макросоциологическому изменению соответствует и разви­тие семьи. Здесь стала однозначно преобладать состоящая всего из двух поколений малая семья, которая значительную часть функций, прежде выполнявшуюся большой семьей, уступила другим институтам общества. Хотя семья, как и прежде, остает­ся царством интимности и приватности в противоположность сфере публичности, современные привычки потребления и сво­бодного времяпрепровождения (например, телевидение) подчи­няют внутреннюю жизнь семьи коллективным детерминантам и продолжают ее преобразовывать. Явно ослабла способность господствующей малой семьи социализировать подрастающее поколение и тем самым интегрировать его в существующее об­щество в соответствии со своими ценностями и традициями. Как показывает возрастающая квота бракоразводных процессов, по­терял связывающую силу и сам брак.

Стало уже банальной истиной, что современное индустриаль­ное и технологическое развитие, а также образ жизни, определя­емый наличием свободного времени и высоким уровнем потреб­ления, подвержены быстрым изменениям, которые затрудняют формирование прочных, приемлемых для каждого отдельного человека социальных структур. Поэтому в обществе всеобщего благополучия множатся признаки социальной дезориентирован-ности, а также попытки экспериментировать с новыми социаль­ными формами и образом жизни (например, жилищные сообще­ства и т.п.). Общая тенденция нового времени и, не в последнюю очередь, «секуляризация повседневности» ослабили прежде культивируемые церковью и другими религиозными общинами трансцендентные отношения человеческой жизни: потеря их яв­но не может быть компенсирована ростом благосостояния. Поэ­тому все чаще наблюдаются явления психической неустойчиво­сти и социального невроза как следствий изменения сознания ин­дустриального общества, в которых можно увидеть утрату тра­диционных ценностных и социальных привязанностей.

119

Проблематика общественного развития

Если в отношении Федеративной республики в целом можно констатировать, что существовавшие в минувшие исторические периоды конфликтные сферы общественного развития (напри­мер, классовые различия, конфессиональные противоречия, ре­гиональные и земляческие споры и т.п.) в результате процесса социальной гомогенизации утратили свое значение, то в ходе но­вейшего развития современного индустриального общества воз­никла такая новая проблематика, которая ведет к напряженно­сти в социальном строении общества и перманентно привлекает к себе внимание политики. В данном обзоре мы можем остано­виться лишь на важнейших из этих проблем.

а) Проблема иностранцев

В годы последовательного роста народного хозяйства Запад­ной Германии, начиная с денежной реформы (1948 г.) и кончая первой экономической рецессией (1966 г.), приток миллионов изгнанных из родных мест на Востоке немцев, а также беженцев из ГДР дал германской экономике шанс найти нужную для ее расширения рабочую силу. С возведением берлинской стены по­ток беженцев иссяк, и стали переходить к вербовке рабочей си­лы в зарубежной Европе. Такому ходу развития благоприятство­вало и основанное в 1957 г. Европейское экономическое сообще­ство (ЕЭС). В результате, особенно в 60-е годы, посредством це­ленаправленной вербовки число иностранных рабочих, а следо­вательно, и доля ненемецкого населения в Федеративной респуб­лике последовательно росла.

Иностранную рабочую силу принято теперь называть эвфе­мизмом «рабочие-гости» (Gastarbeiter), но нельзя не заметить, что эта новая группа населения осталась в германском обществе более или менее чужеродным телом. Ее судьбой стало занимать наименее привлекательные рабочие места и жить в таком соци­альном окружении, которое не очень-то дружески настроено по отношению к иностранцам. Возникающий здесь конфликтный потенциал сначала не осознавался, поскольку иностранные ра­бочие представляли собой своего рода «промышленную резерв­ную армию» и только потом стали привозить в страну или созда­вать здесь семьи. В 1990 г. число живущих на территории Феде­ративной республики иностранных рабочих уже превысило 5 млн человек и, несмотря на установленный федеральным пра-

вительством в 1973 г. запрет дальнейшей вербовки иностранной рабочей силы, продолжает расти, особенно за счет выселенных со сноего местожительства и ищущих убежища.

Из общего числа занятых в 1990 г. в старой Федеративной республике лиц иностранцев насчитывалось уже 9%, т.е. ино­странцем являлся уже каждый 12-й ее житель. Причем места расселения иностранцев, естественно, весьма различным обра­зом распределяются по регионам Федеративной республики. На­ибольшее их число проживает в крупных городах и районах кон­центрации населения. Несколько больше одной трети иностран­цев — турки (в 1985 г.—1,5 млн), за ними следуют группы быв­ших югославов и итальянцев (примерно по 600 тыс. человек), а также греки (около 300 тыс.).

Проблема иностранцев возникла в Федеративной республике впервые в связи с начавшимся в 70-е годы экономическим спа­дом, который породил тенденцию закрепить уменьшающееся число рабочих мест за немецкими работниками, а иностран­цев — «выдворить». Однако сделать это удалось лишь в ограни­ченном объеме, ибо даже несмотря на слабое представительство своих политических интересов иностранные рабочие отнюдь не бесправны, а включены в систему социального государства. По­этому их, как правило, нельзя просто-напросто выслать из стра­ны, а надо создать им материальные стимулы для возвращения на родину, действенность которых весьма ограниченна.

Второй долгосрочной причиной возникновения проблемы иностранцев послужили крайне резкие различия в уровне и хара­ктере культуры с немцами, особенно турецкой группы, следстви­ем чего явилась ее социальная изоляция и возникновение свое­образных гетто. Это затруднило (если только не сделало вообще невозможной) предполагавшуюся федеральным правительством ассимиляцию и интеграцию «рабочих-гостей» в германское об­щество.

Ввиду многослойности проблемы иностранцев Федеративная республика еще не сумела выработать концепцию четкой поли­тики по отношению к ним. До сих пор она мало сделала для то­го, чтобы обеспечить иностранцам политически гарантирован­ный статус меньшинств: она все еще не смогла ясно определить приоритет между целью интеграции иностранцев в общество и заинтересованностью в том, чтобы и дальше рассматривать их в качестве лишь временной рабочей силы, которая затем долж­на вернуться к себе домой. Хотя в Федеративной республике на­блюдается много признаков «враждебности к иностранцам», бы-

ло бы все-таки ошибочно характеризовать так отношение всего населения в целом и политику федерального правительства по отношению к ним.

Однако эта враждебность стала доминирующей политиче­ской темой в 1992 г., когда, особенно на Востоке Германии, хули­ганствующая молодежь при временном одобрении населения стала предпринимать акции против иностранцев и их общежи­тий. Эти события, связанные с политическими спорами насчет права на убежище, нанесли тяжкий урон авторитету новой Гер­мании и оживили воспоминания о национал-социалистическом прошлом. Поскольку и в будущем в ФРГ будут жить более 5 млн иностранцев, преодоление этой имеющей много аспектов проблемы покажет, насколько германское общество действи­тельно стало либеральным, демократическим и толерантным.

(6) Женское движение

В связи со студенческими волнениями второй половины 60-х годов и в тесном сочетании с подобными же явлениями в других западных индустриальных государствах в Федеративной республике возникло активное и влиятельное женское движе­ние. Оно еще невиданным до тех пор радикальным и воинствую­щим образом выразило традиционную заинтересованность жен­щин в равноправии, пока еще гарантированном лишь буквой конституции.

Цель женского движения — изменить созданный в течение многих столетий главенством мужчины строй жизни, ущемляю­щий права женщины и указывающий ей «самой природой» пред­назначенное место. Движение стремится к такому обществу, где равноправие мужчины и женщины на всех уровнях станет реаль­ным, а обусловленное полом распределение социальных ролей будет в значительной мере устранено. Цели женского движения идут очень далеко. Между этими целями и реальными условия­ми существующего общества лежит такая глубокая пропасть, что конца этому движению пока не видно.

Правда, до сих пор активные участницы феминистского дви­жения представляют собой небольшое меньшинство, но за деся­тилетие это меньшинство сумело оказать такое сильное влияние на общественное сознание, что требования женского движения нескоро исчезнут с повестки дня общественной жизни Федера­тивной республики. К тому же за этим меньшинством стоят ог­ромные массы граждан (в том числе и мужчин), считающих стре­мления воинствующего женского движения обоснованными

122

и справедливыми (хотя иногда и преувеличенными) и относя­щихся к ним с симпатией. Женское движение стало на долгое время эффективным фактором общественной политики. Оно и в будущем проявит свою активность на всех уровнях и во всех сферах, где женщины чувствуют себя обделенными и где им ме­шают осуществлять их право на самоопределение. Этот успеш­но начавшийся процесс, разумеется, будет длительным. Но даже если достижение феминистских целей и будет терпеть неудачи, стремление женского движения преобразовать характеризуе­мый им как «патриархат» существующий социальный строй на благо самостоятельной роли и функции женщины в перспективе одолеет упорство консервативных сил.

(в) Контуры «постиндустриального» общества

Индустриальное общество после преодоления послевоенного убожества начало почти во всем западном мире, благодаря рос­ту экономики, а также распространению новых технологий, свое исключительно победное шествие. Оно сопровождалось посто­янным улучшением материального положения и жизненных ус­ловий, а также возрастающими социально-государственными страхованиями от жизненного риска.

Однако с середины 70-х годов это общество вступило в кри­тическую фазу своего развития. С одной стороны, произошло крупное ослабление хозяйственного роста в результате охватив­ших весь мир кризисных тенденций, а с другой — глубокое (пре­жде всего выраженное более молодыми возрастными группами) изменение в осознании ценностей. Это в большей или меньшей мере поставило под вопрос ценности и учреждения запрограм­мированного на дальнейший рост индустриального общества. Сохранение жизненно ценной окружающей среды и достойных человека социальных отношений оказалось для многих людей важнее необузданного расширения индустрии с целью улучше­ния материальных условий жизни почти без учета социальных и экологических последствий.

К тому же опыт показал, что фактор труда, стоявший до тех пор в центре индустриального общества, начал терять в резуль­тате тенденций экономического кризиса и преобразующих тех­нологических открытий свое центральное значение как цен­ность и смысл жизни. Несмотря на лихорадочные усилия прави­тельства, а также на снова возникшую с 1983 г. тенденцию эко­номического роста, проблема растущей безработицы, затронув­шей до 10% трудоспособного населения, едва ли разрешима.

С Другой стороны, непрерывно повышающаяся производитель­ность труда дала возможность сокращения рабочего времени (до 40 и менее часов в неделю при одновременном уменьшении, хо­тя и не везде, доли тяжелого труда) и расширения сектора сво­бодного времени.

Благодаря этому мир труда в индустриальном обществе боль­ше уже не является определяющим, решающим центром соци­альной жизни или все больше теряет эту центральную функцию. В результате традиционные жизненные ориентации индустри­ального общества, характеризующиеся такими гражданскими добродетелями, как работоспособность, бережливость, дисцип­лина. стремление к производственным достижениям, усердие и преданность своему делу, все более вытесняются противопо­ложными им альтернативными ценностями.

Эти альтернативные ценности частично приходят из мира свободного времени, а частично объясняются решительной оп­позицией разрушению гуманного образа жизни индустриальной экспансией и лежащей в ее основе рациональностью. Эту не­прочную связку представлений о ценностях именуют постмате-риалистической. Путем эмпирических исследований констати­руется, что постматериальная установка (или ментальность) на­ходит в нашем обществе все больше сторонников, хотя овладеть большинством населения еще не в состоянии. Типично постма­териалистическими ориентациями считаются заинтересован­ность в участии, подчеркивание качества жизни в противопо­ложность количественным показателям, требование самоопре­деления или самореализации личности. Иными словами: когда мы говорим об изменении сознания индустриального общества, речь идет об отказе от описанной Максом Бебером пуританской трудовой морали и производственной этики и об обращении к отчасти анархическим, отчасти романтическим («назад к при­роде»), а отчасти и гедонистским жизненным ориентациям, сви­детельствующим о кризисе культуры современного индустри­ального общества.

Положение вещей еще очень зыбко, чтобы можно было ри­скнуть делать надежные прогнозы насчет будущего обществен­ного развития. Однако неоспоримо одно: проблемы и вызовы германского общества в 80-е годы и позднее носят частично иной характер, нежели во времена экономического чуда. Соци­альный консенсус относительно целей и основ общественного развития размягчился и стал предметом .спора политиков. Но­вый консенсус должен сначала возникнуть в ходе социальных

споров, в поисках ответа на технологическое и экономическое развитие. В настоящее время общество Федеративной республи­ки находится в фазе переориентации, даже перелома, которые заметным образом непосредственно воздействуют на политику. Из относительно стабильного, лишь слегка разделенного кон­фликтами общества послевоенной эры, мягко говоря, возникло «беспокойное общество» (X. Клагес).

Общественная ситуация в бывшей ГДР

Вместе с воссоединением отделенных друг от друга долгие че­тыре десятилетия частей Германии политика приняла на себя обязательство уравнять условия жизни людей в обеих частях. Это фактически может означать только одно: подъем жизнен­ного стандарта и жизненных возможностей населения бывшей ГДР до западногерманского уровня. В эйфории уже более не ожидавшегося, но исторически ставшего вдруг возможным гер­манского воссоединения почти всюду, а особенно в федеральном правительстве были недооценены политические трудности это­го объединительного процесса. Никто не представил себе доста­точно ясно, что одного лишь введения твердой валюты и капита­листической системы экономики еще недостаточно, чтобы бы­стро превратить жившие по законам социалистического плано­вого хозяйства страну и общество в западное индустриальное об­щество с постиндустриальными контурами.

ГДР еще очень сильно определялась традиционной промыш­ленной системой на базе планового хозяйства и не могла угнать­ся за бурным развитием Западной Германии в направлении об­щества услуг с постиндустриальными чертами. Она в гораздо большей степени, чем Федеративная республика, являлась эга­литарным трудовым обществом, хотя в ней имелось множество привилегий, прежде всего для господствующих групп. Эти тен­денции нивелирования в ГДР затрудняли дифференцирующее, благоприятное для плюрализма социальное и общественное раз­витие.

Существовавшее общество «маленьких людей», как назвал его Гюнтер Грасс, было несвободным, контролируемым партией и органами государственной безопасности обществом, которое не могло развить у себя автономные, определяемые самостоя-

125

тельностью и самоответственностью черты. Тем самым гражда­не ГДР были просто лишены возможности выработать в себе те способности и образ поведения, которые настоятельно необхо­димы для формирования дифференцированной плюралистской жизненной позиции, которой содействует современное постин­дустриальное общество.

Невероятная концентрация власти в р^ках элиты СЕПГ вела к тому, что важнейшие функции в экономике ГДР выполняли люди, которые были политически лояльны к власть имущим, т.е. вели себя подобострастно и, таким образом, никак не спо­собствовали проявлению качественного и творческого потенци­ала населения. Так возникла социальная структура, производи­тельные способности которой тормозились и парализовались, а последствия которой, естественно, затрудняли приспособление к уровню развития старой Федеративной республики.

Не испытав все это лично, трудно даже представить себе, что означает для многих бывших граждан ГДР оказаться вырванны­ми из своих привычных условий жизни, особенно из их прежних трудовых отношений, и во всех жизненных ситуациях адаптиро­ваться к новым формам бытия и овладеть ими.

И все-таки, развитие в новых федеральных землях может ид­ти только в сторону уподобления западным структурам и мента­литетам, тем более, что воссоединение Германии выбило почву из-под ног старых структур и отношений подчиненности. Пусть утешением послужит то, что трудное приспособление к новым структурам и формам поведения, требуемое сегодня от людей в бывшей ГДР. облегчается социально-государственными мера­ми и пособиями, но все же длительная адаптация — чрезвычай­ная мера, сложная также и для политики, которая должна опре­делить цель и направление процесса воссоединения.

В конце же концов — пусть и с немалыми конфликтами и ог­ромными нагрузками для части населения — Восток Германии тоже станет интегрированной составной частью плюралистски многообразного и регионально различного общества новой Фе­деративной республики.

126

Классовое или плюралистское общество?

Долгое время в немецкой социологии господствовал тезис, что германское общество — это «нивелированное общество сре­днего сословия» (Шельски); в нем нет больше никаких заметных классовых различий; ориентация всего общества направлена на средний слой; низшие слои стремятся к этому статусу, а верх­ние — сильно нивелированы с низами в результате деклассиро-вания в военные и послевоенные годы.

Только в последние десятилетия укрепилась точка зрения, что социальные различия в Федеративной республике и вытека­ющие отсюда феномены господства в более широком смысле еще могут быть поняты как определенный вид классовой стру­ктуры. Спор этот излишен, ибо в действительности здесь полно­стью неприменимы ни традиционное понятие «классовое обще­ство», ни тезис о нивелированном обществе среднего сословия. Речь идет о классовом обществе, находящемся в процессе пере­хода к очень динамичному плюралистскому социальному строю. Однако структурные изменения германского общества имеют тенденцию, идущую не в направлении нивелирующей эгализации.

Политика эры Аденауэра могла с успехом пропагандировать идеологию бесклассового, хотя и дифференцированного герман­ского общества, потому что этот взгляд принимал во внимание лишь потребительское поведение масс и ходячие образцы цен­ностей, а не экономические отношения собственности и господ­ства. Хотя потребительские привычки действительно сильно уравнивались, но этим доказывалась лишь демократизация по­требления, а отнюдь не отношений господства, которые отчасти определяют структуру массового потребления. На самом деле о широком нивелировании германского общества во всех сферах жизни речь может идти только при очень поверхностном рас­смотрении. Ни динамика доходов, ни имущественная динамика такого вывода не оправдывают, даже если, с другой стороны, у германского рабочего класса едва ли еще существует специфи­ческое классовое сознание. Его место, пожалуй, заняло «дихото­мическое сознание», что означает четкое различие между «теми, кто наверху» и массой.

Интерес к ориентированному на марксизм классовому анали­зу, проявившийся в немецкой социальной науке вследствие сту­денческих волнений (участников которых называют сейчас «по-

127

колением 68-го года»), тем временем уже давно отошел на зад­ний план и уступил место более трезвому эмпирическому иссле­дованию социального неравенства и стратификации общества Федеративной республики.

Тезис о «нивелированном обществе среднего слоя» был для начальной фазы Федеративной республики (когда его и сформу­лировали) более или менее приемлем, ибо тогда, с исторической точки зрения, в обществе действительно начались процессы ни­велирования, перевернувшие прежние тенденции поляризации классового общества. Тем не менее в 70-е годы критический под­ход к общественным условиям в Федеративной республике все же обострил, как и прежде, несомненно существовавшие обще­ственные различия и дифференциацию. Определенные по-преж­нему действующие нивелирующие тенденции индустриального общества (особенно, что касается образа жизни основной массы населения) сталкивались с заметными различиями, поощрения­ми или ущемлениями тех или иных групп населения, обобщаю­щим понятием для которых служило в Федеративной республи­ке «социальное неравенство».

Менее оспариваемым с научной точки зрения долгое время являлся пропагандировавшийся немецкой политологией тезис, что германское общество стало обществом плюралистским. Со временем положенное в основу этого тезиса предположение об эффективном равенстве шансов всех социальных групп в принципиально открытом обществе был подвергнут более сильной критике и эмпирической проверке. Результатом яви­лось утверждение, что. хотя в Германии и имеется плюралист-ское многообразие взаимно перекрещивающихся и конкурирую­щих социальных воззрений, групп и интересов, все же внутри этой системы, скажем, работодатели и крестьяне обладают го­раздо большими, чем другие социальные группы, шансами не­прерывно осуществлять свои интересы. Идея конкурентной борьбы между различными элитами и социальными группами, которые взаимно держат друг друга под ударом и уравновешива­ют, была признана, по крайней мере частично, фикцией. По структурным причинам, заложенным прежде всего в нашем экономическом строе, определенные социальные группы имеют больше власти, чем другие, даже если те количественно и преоб­ладают. Насчитывающий всего несколько тысяч членов Феде­ральный союз германской промышленности (по крайней мере в эру Аденауэра) был все же намного могущественнее, чем профсоюзы с миллионами сторонников.

128

Ставшая заразительной в немецкой социальной науке левой ориентации критика плюрализма и плюралистского общества подкрепила правильную мысль о том, что социальный плюра­лизм представляет собой такую систему власти, в которой от­дельные партнеры имеют весьма различный вес, а тем самым и различное влияние. Однако эта критика все же исходила из ошибочной посылки, будто плюралистская система лишь тогда совершенна и социально справедлива, когда существует факти­ческое равновесие, своего рода симметрия различных интересов. Но интересы как по своей природе, так н по своей силе различ­ны, и плюрализм может быть только открытой системой выра­жения и возможного осуществления интересов различного хара­ктера. Отсюда видно, что критика плюрализма слева подходила к реально существующему плюрализму различных социальных сил с нереальными масштабами. Ведь защитники идеи социаль­ного плюрализма никогда не утверждали, будто в это понятие входит равноценность социальных интересов. Они лишь подчер­кивали, что в открытом обществе имеются разнообразные инте­ресы. которые внутри данной социальной системы должны при­водиться посредством определенных социальных и политиче­ских механизмов к известному соглашению, притом без того, чтобы эти разнообразные интересы выражались одинаковым образом и с одинаковой эффективностью.

Большего внимания заслуживает, однако, выдвинутый девы-ми теоретиками тезис, согласно которому в капиталистической системе относительно большой пробивной силой обладают только интересы тех, кто в состоянии вызывать такие конфли­кты, которые имеют значение для общественного производства и воспроизводства. Согласно этому, организованные в произ­водственном процессе группы (прежде всего организации рабо­тодателей и наемных работников) особенно предрасположены к конфликту и, таким образом, более других групп в состоянии добиться в плюралистском обществе осуществления своих инте­ресов.

Представляющаяся критикам плюрализма идеологическая картина гармоничного, руководствующегося относительно рав­ноценными интересами общества, в котором больше не должно быть места никаким конфликтам, не отвечает самопониманию общества Федеративной республики как динамичного и откры­того общества, где разнообразные интересы стремятся законно оказывать влияние на последнее. В плюралистском обществе разнообразные интересы, правда, равноправны, однако не име-

ют ни одинаковой направленности, ни равной силы. Напротив, задача политики в таком плюралистском обществе — заранее нс фиксированным образом привести разнообразные интересы к компромиссу. При этом политика выступает адвокатом тех ин­тересов, которые являются менее конфликтными и менее подда­ющимися организации, чем центральные интересы капиталисти­ческой экономической системы. При этом нельзя не видеть, что при капитализме центральные для этой структуры интересы об­ладают известной привилегированностью.

В обществе Федеративной республики как раз в последние го­ды (конечно, и под влиянием критики слева) выросло сознание того, что интересы организованного плюрализма нуждаются в корректировке политическими органами и что благо всего об­щества отнюдь не идентично соглашению между мощными в данном обществе социальными и экономическими интересами.

Политическая теория плюрализма внесла свой положитель­ный вклад в то, что демократия в Германии понимается не как эманация руссоистской общей воли, а более сообразно — как происходящее по признанным правилам соревнование конкрет­ных социальных интересов. Благодаря этому традиционная не­мецкая теория государства как блюстителя объективного обще­го интереса и воплощения нравственной идеи (Гегель) утратила свое политическое значение.

Социальный мир в общественном строе Федеративной республики базировался на том, что внедрившуюся и стабилизи­ровавшуюся в 50-е годы в связи с экономическим строем форму общественного плюрализма удалось осуществлять как демокра­тически настроенную и приводить руководящие группы плюра-листских сил к достаточно широкому консенсусу в отношении социальной системы. Эта — в сравнении с Веймарской республи­кой — примечательная стабильность германской демократии проистекает, не в последнюю очередь, из того, что нынешний общественный строй признается социальными властными груп­пами как обязательный и приемлемый. Он (если не говорить о незначительном меньшинстве) не ставится радикально под во­прос.

130

Социальное неравенство

Однако и демократически организованное современное об­щество — это отнюдь не общество равных. Хотя по Основному закону граждане пользуются равными политическими правами и свободами, осуществление их до известной степени зависит от общественного положения индивида. Социальный статус состо­ит из целого ряда таких факторов, как принадлежность к опре­деленному социальному слою, размеры доходов, собственность, образовательный уровень, престиж профессии и прочее. В гра­жданском обществе само собою признано, что социальные раз­личия могут и, более того, должны существовать, но в век демо­кратии надлежит создать необходимые предпосылки для того, чтобы каждый гражданин имел настоящий и честный шанс на приобретение в обществе места, соответствующего его способ­ностям и трудовому вкладу.

Политическая дискуссия в ФРГ в 70-е годы (особенно в связи с реформой системы образования) определялась полемикой на­счет того, каким образом можно обеспечить максимальное ра­венство шансов или, по крайней мере, справедливость их распре­деления для каждого отдельного гражданина. Дебаты вспыхну­ли именно вокруг системы образования, ибо в научно-техниче­ском обществе достижимые в рамках многоступенчатой систе­мы образования квалификации являются важным предваритель­ным условием будущего социального положения. Тем самым еще сильнее выявилось существующее в Федеративной респуб­лике фактическое социальное неравенство.

Ввиду господствующей в современном групповом обществе тенденции добиваться улучшений или изменений статуса прежде всего средствами отстаивания коллективныы интересов, ориен­тированных на группы, дискуссия со времени консервативного поворота в 80-е годы стала все больше обращаться к вопросу об индивидуальном трудовом вкладе и о готовности его вносить. Однако и консервативные партии не отрицали того, что в Феде­ративной республике существуют также такие аспекты социаль­ного неравенства, которые, по возможности, надлежит скоррек­тировать. Именно ХДС в середине 70-х годов сделал своим про­граммным пунктом полемику против «нового социального воп­роса», не желая, впрочем, при этом своей практической полити­кой действенно улучшить статус ущемленных социальных групп.

131

Социальное неравенство давало себя знать в целом ряде обла­стей. На первом плане стоит неравенство в доходах и в имущест­венном положении. Здесь в центре внимания находилось прежде всего распределение производственного имущества. Исследова­ния 60-х годов показали, что до 70% его находилось в руках все­го 2% самых богатых хозяйств Федеративной республики. Что касается совокупного имущества, то различие здесь все же было менее резким: 2,5% хозяйств владели примерно 20% всего част­ного имущества.

Надежную информацию об этих соотношениях получить тру­дно, ибо методы исчисления различны. В целом, однако, следует констатировать: значительные имущественные различия дейст­вительно имеются, и ограниченные усилия государства как-то уравнять их, а также создать имущество, находящееся в руках лиц наемного труда, не смогли существенным образом изменить главную тенденцию.

Неравным, частично с крайними показателями в нижней и в верхней части шкалы, в Федеративной республике уже давно является соотношение доходов. Здесь в области средних доходов произошла некоторая нивелировка, между тем как в крайних ча­стях этой шкалы, вверху или внизу, начались процессы более сильной дифференциации. В общем, доходы в Федеративной республике распределяются несколько равномернее, чем иму­щество, но, несмотря на это, имеются и огромные различия ме­жду доходами верхушки и доходами масс.

Более критическое рассмотрение доходов и имущественных отношений, несмотря на растущее процветание всего общества в целом, вызвало усиленный интерес к проблеме нищеты в бо­гатой Федеративной республике. Исследования показали, что в бедности живут около 6% ее населения: это люди, вынужден­ные прибегать к социальной помощи. Здесь выделяютсяяследую­щие бедствующие социальные категории: одинокие старики, ма­тери-одиночки с детьми, а также многодетные семьи с неболь­шим доходом. Разумеется, нищета — понятие относительное, но было бы неуместным отрицать, что и в Федеративной респуб­лике существует феномен бедности; так. многие, причем совер­шенно незаслуженно, не могут сами прокормить себяя

Со времени роста безработицы в 80-е годы (она охватила до 10% трудоспособного населения) все ччще говорят о двуклассо­вом обществе нового рода, а именно: классе тех, кто имеет рабо­ту, и классе тех, у кого ее нет и кто в перспективе не может на нее рассччтывать. При этом трудно точно определить, насколь-

132

ко в действительности обременителен для нашей системы фено­мен раздвоения общества на тех, кто имеет работу, и тех, кому ее приходится искать. Несомненно, это разделение несколько смягчается социально-государственными мерами. Далее, оно смягчается тенденцией к превращению нашего общества из об­щества труда в общество деятельности с гибкими возможностя­ми занятости. И наконец, категория безработных не поддается единой политической организации, а потому не в состоянии ока­зывать политического давления, не говоря уже о концентрации в ней революционного потенциала.

Постоянно декларируемая политикой солидарность с безра­ботными зачастую носит более риторический, чем практиче­ский характер (это в особенности показали споры о сокращении рабочего времени при полной компенсации заработной платы). Здесь профсоюзы до сих пор не проявляли готовности признать принцип: сокращение рабочего времени, которого они требуют именно в интересах сохранения квоты безработных, может про­водиться также путем известного отказа от заработной платы.

Если при рассмотрении и оценке социального неравенства на первом плане стоят материальные условия жизни, то это не оз­начает, что нет, разумеется, и значительных различий в области образования, социального престижа и социальных гарантий, а также условий труда и шансов получить доступ в учреждения публичной сферы. Во всех этих областях (естественно, и в сфере распределения политической власти) существуют значчтельные различия. Мы постоянно видим перед собой тех, кому живется лучше других.

Фактическое социальное неравенство воспринималось бы ку­да легче, будь оно лишь следствием личных способностей или же возникало в результате личной несостоятельности. Но жизнен­ные возможности индивида и шансы на социальное возвышение свяяаны и с теми социологическими яялениями, которые отдель­ная личчость сама по себе не в состоянии изменить и скорректи­ровать. Разумеется, в противоположность сословному обществу прежних столетий, произошла огромная демократизация жиз­ненных шансов, но и принципиально открытое общество, кото­рое мы создали, действительно распределяет эти шансы отнюдь не равномерно, а также проявляет тенденцию усиливать отрица­тельные стороны положения ущемленных и увеличивать выгоду пользующихся привилегиями.

Карл Мартин Вольте и Штефан Храдил так описывают спле­тение различных проявлений социального неравенства в своей

133

серьезной книге на эту тему: «Чем выше или ниже тот или иной человек занимает место на шкале критериев социального нера­венства, тем больше вероятность того, что он займет примерно такое же место на шкале с другими критериями. Богатые, следо­вательно, уже по самой тенденции сильнее, образованнее, пред­ставительнее, и их менее всего затрагивают те сферы жизни, ко­торые определяются "ущемленностью". Бедняки же, наоборот, в силу самой тенденции, без индивидуального влияния, менее об­разованы, малопредставительны и ощущают на себе всю тя­жесть "ущемленности" в определенных сферах жизни»*.

Социальные группы, особенно сильно испытыыающие соци­альные ущемления и более обособленные от охватывающей все общество интеграции, любят называть маргинальными группа­ми. Соответственно, говорят и о процессах маргинализации, ко­торая оттесняет определенные группы на грань общества. К та­ким пограничным группам в Федеративной республике относят инвалидов, одиноких стариков, бездомных и, до известной степе­ни, иностранцев. В них аккумулируются негативные аспекты со­циального неравенства.

Политика должна решить, какаяяименно мера социального неравенства для них приемлема и функционально терпима и где проявляетсяянеравенство, ликвидировать или смягчить кото­рое — ее задача. В таком процветающем обществе, как Федера­тивная республика, несомненный долг социального государст­ва — возможно сильнее ограниччть нищету, не допустить или сократить дальнейшее возникновение либо расширение так на­зываемых маргинальных групп.

Какой масштаб неравенства кажется терпимым в демократи­ческом обществе и как, в частности, можно ликвидировать это трудно поддающееся оправданию неравенство, — вопрос прак­тической оценки и политических возможностей. Если общество Федеративной республики действительно хочет быть откры­тым, как это соответствует ее конституции, оно должно прежде всего постоянно вновь и вновь стремиться смягчить социально детерминированное закрепление неравенства в пользу расшире­ния простора для индивидуального действия.

С социально-исторической точки зрения развитие общества Федеративной республики за последние 40 лет следует рассмат­ривать как действительно идущее в направлении большей свобо-

ды, ко все большему индивидуальному самовоплощению и, соот­ветственно, к смягчению классовой и специфически сословной зависимости. Свобода несет в качестве своего необходимого следствия социальные и индивидуальные различия, а тем самым и неравенство. Но, с точки зрения как динамично-свободного, так и социального, т.е. справедливого жизненного строя, свобо­да эта имеет перманентную задачу — в конкретных жизненных ситуациях и в развитии индивидуальных и социальных условий искать и принимать такие политические решения, которые учи­тывают три ведущих принципа современного демократического общества: равенство, свободу и братство или солидарность.

Manin К., HradH St. Soziale Ungleichheit in der Bundesrepublik Deutschland. Opiaden, 1984. S. 384.