Новая страница 1

Диссертация выполнена на кафедре русской литературы

и методики ее преподавания Сургутского государственного педагогического института.

Научный руководитель: доктор филологических наук,

профессор Юрий Александрович Дворяшин

Официальные оппоненты: доктор филологических наук,

профессор Леонид Петрович Быков, доктор педагогических наук, профессор Александр Николаевич Семенов

Ведущая организация - Московский государственный открытый педагогический университет им. М.А. Шолохова

Защита состоится «16» ноября 2004 г. в 12.30 на заседании диссертационного совета К 212. 274. 02 по защите диссертаций на соискание ученой степени кандидата филологических наук в Тюменском государственном университете по адресу: г. Тюмень, ул. Семакова, 10, ауд 325.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Тюменского государственного университета.

Автореферат разослан «14» октября 2004 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета,

доктор филологических наук,

профессор Л.А. Вараксин

Общая характеристика работы

Постановка проблемы и актуальность темы исследования.

Долгое время ранняя лирика Г. Иванова воспринималась как нечто "второсортное" в противовес "первосортности", зрелости лирики эмигрантской. До сих пор встречаются подобного рода характеристики его петербургской поэзии. В работе Н. А. Кузнецовой "Творчество Георгия Иванова в контексте русской поэзии первой трети XX века" дан широкий обзор критических высказываний современников поэта и литературоведов, в большинстве своем свидетельствующих о недостаточной изученности ранней лирики Г. Иванова. Следствием этого не вполне аргументированного убеждения явилась тенденция считать петербургскую поэзию затянувшимся периодом ученичества, более того, неким тупиковым путем, который поэт, будучи зрелым мастером, якобы впоследствии отверг. На наш взгляд, такое представление о творческом пути поэта в корне противоречит сущности истинного процесса формирования творческой индивидуальности Г. Иванова, поскольку на самом деле это был процесс целостный, а не конфронтационный, хотя, разумеется, это был процесс развития, последовательного обретения новых поэтических качеств.

Развеивать миф о "двух разных Ивановых" начал В. Крейд, который в монографии "Петербургский период Г. Иванова" впервые дал серьезную характеристику ранним сборникам поэта, отмечая их самобытность и в качестве главной особенности петербургского творчества поэта отмечая оперирование различными культурными моделями прошлого.

Ряд современных литературоведов последовал по пути, проложенному американским критиком: В. Блинов, Е. Алекова, В. Заманская, А. Арьев, Е. Витковский и др. Но все же большинство работ посвящено именно эмигрантскому периоду творчества поэта, исследователей интересует больше зрелый, "экзистенциальный" (В. Заманская) Г. Иванов, хотя и учитывается факт эволюции творчества, определяются влияния, сформировавшие его художественное сознание. На наш взгляд, в научном осмыслении поэтического пути Г. Иванова уже в самом его начале имеется определенный "пробел", когда при верных указаниях на различные темы и мотивы в корпусе ранних текстов не показан механизм их функционирования, поэтому многие поэтические находки ускользнули от внимания исследователей, будучи затерянными в определении "подражательные". Иными словами, чтобы понять такую резкую смену тематики и даже миропонимания у позднего Г. Иванова, необходимо выяснить его истоки, основополагающую позицию, из которой он исходил в начале творческого пути.

Поиск своего стиля, как это чаще всего случается, проходил в рамках освоения культурных традиций, и акмеизм в этом смысле стал для Г. Иванова, чувствовавшего свою кровную связь с Культурой, подлинным поэтическим лоном, хотя символизм, в его "блоковском варианте", тоже оказался ему не чужд.

Поэтическое мастерство Г. Иванова сомнению практически не подвергалось, но его интерес к интерьерным описаниям, живописи, разного рода предметам дворянского быта многим современникам казался темой, недостойной пера серьезного поэта. Обилие обращений к живописным и скульптурным изображениям действительно характерно для его ранней лирики, их описание всегда отличается у него выразительностью, поэтичностью, вниманием к деталям, знанием культурной эпохи, которой принадлежит полотно или скульптура. Аналогии между его стихами и другими видами искусств, о которых он пишет, проводились неоднократно. Н. А. Богомолов объясняет этот интерес Г. Иванова именно его акмеистической выучкой: для этого течения были характерны сопоставления поэзии с изобразительными искусствами (живописью, графикой, скульптурой, архитектурой), тогда как оппонирующий ему символизм соотносил поэзию с музыкой.

Ранняя лирика Г. Иванова отчетливо выражает важнейшие поэтические тенденции начала XX века, прежде всего мысль об универсальности Слова, его уникальной способности творить "вторую реальность", а также теснейшую связь литературы с другими изобразительными искусствами. Его ближайшие соратники по "Цеху поэтов" Н. Гумилев, А. Ахматова, О. Мандельштам во многом еще тяготели к символизму, но уже их раннее творчество достаточно ярко продемонстрировало четкую поэтическую индивидуальность, несводимость к определенному течению, в том числе и к провозглашенному акмеизму. Ранний же Г. Иванов гораздо более последовательный акмеист, чем сам "мэтр" Н. Гумилев, его первые поэтические опыты свидетельствуют о несомненно акмеистическом стремлении запечатлеть в Слове мельчайшие оттенки увиденного, создать яркий зримый образ действительности. Отсюда в его ранних сборниках любовь к мелочам, скрупулезным описаниям, акцент на статических изображениях. Слово в представлении акмеиста должно быть зримым, выпуклым, способным максимально реализовывать эмоции, рожденные при созерцании мира. Сопряжение такой поэзии с живописью совершенно закономерно: у двух изобразительных видов искусств оказываются сходными принципы отражения действительности.

По сравнению с собратьями по перу, ранний Г. Иванов настолько подчеркнуто изобразителен, "плоскостен", живописен, что порой дает повод обвинить себя в эпигонстве. Его поэтическое мастерство, виртуозность описаний, классическое изящество стиха иногда удачно скрывают "незатейливое" содержание, откровенные литературные штампы. Первые его опыты не лишены подражательства, круг тем неширок, главным образом это различные описания статичных объектов (сады, парки, фонтаны и скульптуры в них), традиционные для всякого юного поэта "подражания древним" (античные и восточные мотивы). Принципиальная установка на "живописность" изображения выразится у Г. Иванова прежде всего в так называемом "усадебном тексте". Мир его ранней лирики демонстрирует типичные его приметы: описание дома и усадьбы и связанные с этим чувства ностальгии по исчезающей дворянской культуре, идеализация прошлого. Это отнюдь не "приукрашивание" действительности, а отражение особого идиллического

миропонимания на заре XX века, когда духовная ценность определенной культуры определяется осознанием ее скорой гибели. Жизнь идиллии в совсем неидиллическое время - одна из излюбленных тем многих поэтов -современников Г. Иванова. Из всех акмеистов он, пожалуй, был единственным, кто в период ученичества так целенаправленно и точно воспроизводил пасторальный дух русской усадьбы, особое настроение увядания, угасания огромной культурной эпохи, которое, тем не менее, прекрасно в своем умирании. То, что многие критики принимали у Г. Иванова за слащавость и даже пошлость, есть на самом деле живая реализация пасторали.

Термин "пастораль" мы употребляем в широком смысле, как "модальность", особый способ мирочувствования, главным в котором станет декларация гармонии человека и мира, воспевание счастливой жизни на лоне природы, особое умонастроение, некий комплекс эмоциональных представлений (безмятежности, влюбленности, тихой радости, покоя и пр.). В узком смысле это система жанров, точнее, некий метажанр с рядом характерных признаков, проявившийся в разных видах искусства. Н. Т. Пахсарьян указывает на такое разграничение как на исторически сложившееся, когда начинает расширяться сфера применения пастушеской тематики, что было связано с процессом "натурализации пасторали". У истоков такого понимания идиллии стоит, в частности, В. фон Гумбольдт, определивший ее еще и как "известное настроение ума", "способ чувствования", а идиллический человек - это тот, "все существо которого состоит из чистейшей гармонии с самим собою,… с природой". При этом рождается понятие так называемого "идиллического хронотопа" (М. М. Бахтин) как сочетания человеческой жизни с жизнью природы, единство их ритма, как безмятежной патриархальности и замкнутости "тихих" событий в семейном кругу (Н. Т. Пахсарьян). Оговоримся, что термины "идиллия", "пастораль" и "буколика", при учете различных терминологических расхождений у разных авторов, все же используются нами как синонимы.

Интерес к пасторальным жанрам, модальности и отдельным составляющим этой традиции наблюдается практически во всех эстетических системах и художественных направлениях. По справедливому утверждению историка литературы Н. О. Осиповой, анализирующей проблемы развития пасторали в русской культуре начала XX века, пасторальный комплекс является одной из устойчивых метажанровых систем, легко вписывающихся в любое культурно-художественное пространство. Причина такой ее "живучести" во многом объясняется тем, что пасторальные ценности существовали всегда и являлись своеобразным "противоядием" энтропийных процессов в культуре.

Изучение пасторали долгое время находилось на периферии отечественного литературоведения. Т. В. Саськова, анализируя причины неразработанности этой проблемы в нашей литературной науке, приходит к выводу, что это было следствием суммарно-негативных оценок, инерция которых еще не преодолена до сих пор. Ранее, когда эстетическая ценность литературных произведений часто ставилась в зависимость от идеологических конструкций, пастораль воспринималась как низкосортное искусство с

мелкими темами, "лакированным" изображением действительности. Трудность восприятия пасторальности современным читателем и даже исследователем обусловлена еще и тем, что классическое литературное наследие XIX века, занявшись глобальными проблемами, буквально затмило XVIII век, интереснейший культурный период, иллюстрирующий уникальное соединение в рамках пасторали барочных, классицистических, рокайльных, сентименталистских и предромантических стилевых течений.

Актуальной проблема взаимодействия стилей станет в начале XX века, и интерес к пасторали вспыхнет снова совершенно закономерно. В эпоху рубежа XIX-XX веков, когда русская культура, по словам Н. О. Осиповой, вступила на путь мощного синтеза художественного и философского мышления, пастораль оказалась созвучна времени своей идеей возврата к мифологическим культурным моделям. Ситуация надвигающегося хаоса, обострив потребность в гармонии, насущно требовала возврата пасторали на первый план.

В XX веке этой традиции отдали дань А. Белый, М. Кузмин, Вл. Нарбут, Б. Лившиц, Ф. Сологуб. Известны также маскарады К. Сомова, гравюры А. Бенуа, постановки С. Судейкина на пасторальную тематику. Художники Серебряного века, ратовавшие за идею возврата к мифу, дали вторую жизнь "галантному" восемнадцатому веку с его маскарадностью, склонностью к условности, иллюзорности и утонченной чувственности. Получили новую жизнь идиллии, пасторальные элегии и песни, эклоги (характерные для пасторальной традиции жанры), ожила сама атмосфера изысканной театральности, переменчивости настроений, легкой эротичности.

Изучением пасторальности в русской литературе ХХ века плодотворно занимаются Н. О. Осипова, Л. А. Сугай, Т. Н. Фоминых.

Специальных исследований по проблеме влияния пасторальной традиции на формирование художественного сознания Г. Иванова нами не обнаружено, но большинство литературоведов и критиков отмечали идиллическое восприятие им действительности в раннем творчестве. Думается, отсутствие научного интереса к функционированию пасторального комплекса в поэзии Г. Иванова объясняется как общей литературоведческой тенденцией в этом вопросе, о чем говорилось ранее, так и сравнительно небольшим количеством серьезных работ по его лирике вообще и раннему творчеству в частности.

По нашим наблюдениям, своеобразие преломления пасторальной традиции у Г. Иванова заключается в том, что в его стихах присутствует прежде всего "живописная" пастораль: словесные описания творений художников, работавших в этом жанре, создание собственных идиллических пейзажей в их духе, вообще стремление запечатлеть мир как некую буколическую картинку.

Для проведения параллелей между живописным искусством и словесными изысканиями Г. Иванова воспользуемся очень точной и емкой категорией "экфразиса", восходящей к культуре античности, разрабатывавшейся в эстетике Ренессанса, классицизма, барокко, других художественных систем и ныне активно употребляющейся при анализе межвидовых связей в искусстве, особенно - при описании специфики живописи средствами поэзии. Исследователи по-разному его трактуют. Экфразис известен со времен греко-

римской риторики, там он понимался как "украшенное описание произведения искусства внутри повествования, которое он прерывает"; характерный пример -описание щита Ахилла в "Илиаде". По нашему мнению, обоснованным представляется суждение современного исследователя Л. Геллера, предлагающего использовать понятие "экфразис" не только в таком узком смысле, но и в более широком, как воспроизведение одного искусства средствами другого.

Русская литература издавна пользовалась экфразисом, перед которым стояли важные художественные задачи. ("Арабески" и "Портрет" Гоголя, "Запечатленный ангел" Лескова, описание картины Клода Лоррена у Достоевского, поэзия постсимволистов). Л. Геллер отличает это понятие от "взаимосвязи искусств" и так называемой интермедиальности. Исследователь последней Ганс Лунд предлагает различать три ее формы: комбинацию (взаимодействие литературы и пластических искусств), интеграцию (словесные произведения в визуальной форме) и трансформацию (предмет изобразительного искусства передается словами). Последняя форма и есть экфразис в узком смысле, в котором мы и намерены его использовать. В более широком смысле о нем говорят как о передаче специфики одного вида искусства средствами другого.

Ролан Барт в связи со своеобразием литературного описания отмечал, что при любом его виде автор сначала мысленно преображает его в живописный, словно помещая в раму, и потом уже начинает описывать как объект, отделенный от прочего мира границей рамы. То есть описательное слово в литературе изначально экфрастично.

В экфразисе в слово переводится не объект, а его восприятие, не образ картины, а ее видение литератором. Писатель Мишель Бютор, в своих произведениях часто прибегающий к экфразису, резонно подчеркивал, что у картины и ее описания разные логики и динамики.

Нетрудно заметить, что ближайшее акмеистическое окружение Г. Иванова тоже использовало экфразис в своей художественной практике. Для Ахматовой с ним связана прежде всего тема Царского села, описание парков, садов и скульптур в них ("Царскосельская статуя"). Мандельштама отличает пристрастие к описанию архитектурных сооружений ("Айя - София" и "Notre Dame", "Адмиралтейство"). Гумилев любил "писать" "словесные портреты" воображаемых персонажей ("Портрет мужчины", "Царица", "Русалка").

Но у Г. Иванова экфразис играет несравнимо большую роль, чем у его единомышленников по "Цеху поэтов", что видно хотя бы по количеству стихотворений с описаниями скульптур, живописных полотен, архитектурных строений и предметов интерьера. В своем ретроспективизме и экфрастическом стремлении запечатлеть в слове красоту статического объекта он близок именно Ахматовой и Мандельштаму, подтверждая свое акмеистическое "происхождение", но отличается от них ярко выраженным пасторальным началом, для которого экфразис стал оптимальной формой выражения.

Проблемами экфразиса на материале литературы XX века занимались Р. Мних, И. А. Есаулов, Е. Берар, Н. Брагинская, М. Рубинс. Мы, в свою

очередь, предлагаем рассматривать его в контексте ранней лирики Г. Иванова как способ воплощения пасторальности, что еще не входило в спектр литературоведческих изысканий по творчеству Г. Иванова.

Пастораль в XX веке имеет сложную судьбу, так как век, начавшийся кроваво и жестоко, совсем не идиллический, и Г. Иванов не был бы настоящим поэтом, если бы не заметил этого. Пасторальное настроение, роднящее между собой все ранние сборники поэта, осложнено у Г. Иванова иронией, постоянно подвергающей сомнению истинность идиллических идеалов.

Таким образом, в нашем исследовании мы исходим из того, что характерный для ранней лирики Г. Иванова пасторальный комплекс экфрастически выражен и постоянно "корректируется" иронией, что придает идиллической тональности оттенок зыбкости, непрочности, но вместе с тем, превращенный с помощью экфразиса в "произведение искусства", он утверждается и "закрепляется" как культурная традиция и тем самым обеспечивает себе "долгую жизнь".

Наличие идиллической составляющей во всех петербургских сборниках, ряд общих пасторальных примет позволяет нам рассматривать всю раннюю лирику поэта как единый культурный текст, в рамках которого мы отметим определенную эволюцию в интерпретации поэтом пасторали, с учетом изменения качества ее экфрастической выраженности и увеличения доли иронического компонента.

Обозначенный в диссертации подход представляется нам актуальным, поскольку обусловлен возросшим в последнее время интересом к творчеству поэтов Серебряного века и к Г. Иванову в частности, а также необходимостью теоретического осмысления некоторых явлений поэтики, сложившихся у отдельных авторов указанного периода в связи с общей культурной установкой на принцип художественного синтетизма (экфразис). Помимо того, в последнее время наметилась явная тенденция к "реабилитации" идиллического как способа мирочувствования, продуктивность которого как культурной модели доказана самим временем.

Таким образом, объектом нашего исследования является корпус ранней лирики Г. Иванова, все петербургские сборники поэта как единый культурный текст идиллической тональности.

Цели и задачи работы состоят в выявлении пасторальности как единого умонастроения, объединяющего ранние сборники поэта в идейно-тематическое единство; определении своеобразия поэтики экфразиса у Г. Иванова как способа воплощения пасторального начала в рамках "усадебного текста"; изучении механизма его функционирования в ряде интерпретаций поэтом творчества отдельных художников.

Методологической базой служит сочетание сравнительно-исторического и системно-типологического подходов к анализу ранней лирики поэта, которые были научно обоснованы в трудах В. Жирмунского, Ю. М. Лотмана, Л. Я. Гинзбург и др., а также структурно - функциональный принцип, выявляющий элемент художественной системы и его функции, в данном случае это экфразис как способ воплощения пасторальности. Использовался также

принцип структурно - семантического анализа, в частности, в определении специфики цветовой символики в лирике. Важная проблема взаимодействия слова и живописи как видов искусств в художественном мире раннего Г. Иванова обусловила обращение к ряду искусствоведческих и культурологических работ (А. К. Якимович, И. С. Немилова, Ю. К. Золотов, А. Д. Чегодаев и др.), а также к зарубежным авторам (Жермен Базен, Леонард Дж. Нортон). Учтен опыт исследования творчества Г. Иванова российскими и зарубежными учеными (Н. А. Богомолов, Е. В. Витковский, Г. И. Мосешвили, Е. А. Алекова, И. И. Иванова, Н. А. Кузнецова, В. Крейд, Р. Гуль, В. Марков и др.).

Теоретическая значимость работы состоит в изучении своеобразия экфразиса как художественной категории, выявление механизма его функционирования в лирике, а также определение специфики пасторали как особого способа мирочувствования конкретного автора.

Практическая значимость работы заключается в том, что материалы исследования могут быть использованы в курсе лекций по истории русской литературы (раздел "Русская литература рубежа XIX - XX веков") и на спецкурсах и семинарах по лирике Серебряного века.

Новизна работы, по мнению автора, состоит в том, что ранее пасторальность как главное умонастроение раннего Г. Иванова не была предметом отдельного изучения, равно как и поэтика экфразиса в качестве способа воплощения пасторального начала в петербургской лирике поэта.

Апробация работы. Отдельные положения работы были освещены на аспирантских семинарах, на заседаниях кафедры литературы СурГПИ, в докладах на научных конференциях в Сургуте ("Наука и инновации Ханты-Мансийского автономного округа" (2002); "Модернизация образовательной системы в СурГПИ : поиски и решения" (2003); "Наука и инновации XXI века" (2003); "Проблемы качества образовательной системы СурГПИ: поиски и решения" (2003); "Проблемы учебно-методической и воспитательной работы в вузе" (2003), а также в Москве ("Русская литература в XXI веке" (2004). Материалы исследования отражены в 8 публикациях автора (2002 - 2004 г. г.).

Структура работы: диссертация состоит из двух глав, введения, заключения и библиографии.

Основное содержание диссертации

Во введении рассматривается историография вопроса, определяются теоретические положения, ставятся задачи исследования, а также обосновывается научная новизна темы и ее актуальность.

В первой главе выявляется своеобразие поэтики экфразиса в ранней лирике Г. И. Иванова: живописный подтекст рассмотрен в рамках "усадебного текста", выявляется роль цветовой символики.

В первом параграфе экфразис рассмотрен в контексте "усадебного" пространства. Тесная связь ранней лирики Г. Иванова и живописи очевидна даже при беглом прочтении его петербургских сборников. Часто упоминаются

живописные детали, нередко само слово "живопись", постоянно можно встретить или сравнение "как на картине", или обнаружить его косвенно. Изображаемые персонажи нередко статичны, словно застыли для позирования, показаны на фоне окна, играющего роль своеобразной рамы, на фоне паркового пейзажа, что адресует нас к классическому портрету. В сборниках петербургского периода мы найдем поэтические пейзаж, натюрморт, портрет. С нашей точки зрения, все перечисленные жанры вписаны у Г. Иванова в более крупную систему - так называемый "усадебный текст".

На русской почве он появляется в XVIII веке (поэзия Державина, Хераскова, Львова). Особое пространство помещичьей усадьбы непременно ассоциировалось с Аркадией и, по сути, являлось "разновидностью мифологемы о Золотом веке". К концу XIX века происходит неизбежная ассимиляция усадьбы, а в начале XX века и вовсе происходит ее "отчуждение".

Акмеистическая идея сохранения Культуры в Слове вылилась у молодого поэта в создании особого "усадебного варианта" пасторального топоса, ставшего структурообразующим принципом всех его ранних стихотворных циклов. Все они объединены одной ностальгической тональностью и выглядят как лирическая "прогулка" по уже не существующей усадьбе Русской Культуры (последний цикл "Сады" написан в 1922 году, когда время усадеб закончилось). В поэтической ивановской усадьбе есть и господский дом с соответствующим интерьером и предметами помещичьего быта (с картинами на старых стенах, старинными сервизами и гобеленами), и сад с беседками, скульптурами и неизменным фонтаном, и та неповторимая атмосфера Культурного прошлого, в союзе с настоящим рождающая вечность.

В импровизированной поэтической "картинной галерее" (непременном атрибуте помещичьего дома) Г. Иванова предпочтение в ней явно отдается западноевропейским художникам XVII - XVIII века. Ватто, Лоррен, Гейнсборо, Ван Дейк. Эти имена названы в тексте, а есть и не названные, но незримо в тексте присутствующие - Пуссен, Фрагонар, Буше. Из русских художников встречается имя Галактионова, но прочитываются Кустодиев, Мусатов, Ларионов, Кандинский. Все эти имена объединяет пасторальный модус, в той или иной форме присутствующий в их творчестве и актуализированный Г. Ивановым в контексте собственного мировидения.

По распространенности пейзаж занимает у поэта первое место. Пейзажные экфразисы в этом плане следует отличать от лирических описаний природы: поэт передает словом уже готовую картинку, пользуется набором словесных формул, как это делает художник при копировании полотна, используя ряд цветовых сочетаний оригинала. Важным сигналом того, что перед нами именно экфрастическое описание картины с пейзажем, служит у Г. Иванова литературная или живописная аллюзия. Одним из наиболее цитируемых авторов у поэта является А. С. Пушкин, ставший символом поэтического совершенства для всего Серебряного века и для Г. Иванова в частности, оказавшись потом спасительным для русской эмиграции, оторвавшейся от родной культурной почвы.

Пасторальная деревня всегда имела мощный противовес в виде города как принципиально антиидиллического пространства. Для русской культуры таким городом стал прежде всего Петербург. В самых разных его трактовках писатели и поэты сходились в том, что в нем нет места идиллии. Примером воспроизведения Г. Ивановым экфрастического пейзажа уже в "городском", антипасторальном варианте, может послужить стихотворение сборника "Лампада" "Стучат далекие копыта…", ориентированного на петербургскую тематику Пушкина. Подчеркнуто литературное мышление автора делает пушкинскую аллюзию средством поэтического диалога. Экфрастический пейзаж в данном случае играет роль механизма культурной памяти, призванной творчески преображать, пользуясь освоенными культурными знаками.

В недрах пасторального пространства у Г. Иванова рождается противодействующая сила, стремящаяся разрушить топос изнутри. Но поэт говорит не о трагедии гибели деревни, которая явственно ощутима, например, у И. Бунина; благодаря общей ностальгической тональности антиидиллический Петербург у Г. Иванова удивительным образом приобретает пасторальные приметы, он мил и дорог автору своей принадлежностью прошлому. Внутренний драматизм снимается тем, что и то, и другое помещено у поэта в пространство культуры. По Г. Иванову, это единственная возможность примирить идиллию с неидиллическим временем.

В этом поэт оказывается близок художникам "Мира искусства", для которых ретроспективизм станет основополагающим принципом. Именно у представителей этого творческого объединения культ Петербурга и Пушкина как его наиболее типичного представителя является логическим продолжением воспевания усадебной культуры (ретроспективы К. Сомова, исторические пейзажи А. Бенуа, петербургская тематика Е. Лансере и пр.). Картины мирискусников, равно как и раннюю лирику Г. Иванова, отличает бесконфликтность, нарочитый эстетизм, декоративность, пренебрежение социальной и психологической проблематикой. Художников и поэта роднит еще и интерес к русскому XVIII веку, к театру и маскараду. Тема влияния этого объединения на творчество Г. Иванова стоит за рамками нашего исследования, оговоримся только, что, с нашей точки зрения, связь между ними скорее не историческая, а типологическая: они одинаково мыслят, так как воспитаны одним временем.

Другим живописным жанром, который экфрастически осваивается Г. Ивановым, является натюрморт. Идиллическая тональность вносит умиротворяющую ноту в экфрастический натюрморт барочного происхождения, отличающийся внутренним драматизмом ("Ваза с фруктами", "Как я люблю фламандские панно … ").

Жанр портрета тоже достаточно широко представлен в ранней лирике Г. Иванова. Прежде всего, это фамильный портрет. В описаниях поэтом родовитых предков мы найдем автобиографические моменты, но важным для Г. Иванова станет не это, а опять-таки восприятие подобных портретов как эстетических объектов, которые с помощью поэтики экфразиса он воплощает в слове. Г. Иванов создает свою "галерею", где портреты прославленных предков

соседствуют с картинами великих художников: они в контексте "усадебного мифа" приравнены своей принадлежностью к ушедшей культуре. В частности, в стихотворении "Беспокойно сегодня мое одиночество…" автор обращается к жанру романтического портрета, ориентируясь на опыт Н. В. Гоголя в его повести "Портрет". Представлены также парадный портрет в классицистическом духе ("Когда луны неверным светом…") и сентиментальный портрет в духе В. Л. Боровиковского и Д. Г. Левицкого, генетически связанный с первым, где сановные лица изображались в домашней обстановке, "у камелька" ("Зеленый фон - немного мутный…"). Наиболее интересен у Г. Иванова рокайльный портрет, напоминающий полотна французских художников Фрагонара и Буше, типичных представителей живописи рококо, интерпретирующей пастораль в игриво-фривольном духе ("Она застыла в томной позе…", "Из облака, из пены розоватой…"). Подобные портреты овеяны у Г. Иванова налетом легкого эротизма, флирта на лоне природы, мотивом подглядывания, любовной игры, свойственные этому стилю. К типу рокайльного портрета примыкает так называемый жанр "галантной сценки", где изображались дамы и кавалеры на прогулке в парке, порой в весьма пикантных ситуациях; главным в этом весьма распространенном жанре стал мотив любовной игры. Его экфрастический вариант находим у Г. Иванова. В стихотворении "Сквозь зеленеющие ветки…" игра в теннис юной пары превращается в любовную игру, влюбленных тянет в беседку, которая "полна прохладной тишиной". Имеется и русский "усадебный" вариант подобных свиданий в пасторальном духе: на фоне буколического пейзажа за юной поселянкой подглядывает некий условный охотник, и все это подано в характерном для поэта ироническом ключе ("Вот роща и укромная полянка … "): рокайльные детали сочетаются с явными русизмами (сарафан, клюква в кузовке). "Усадебный вариант" у Г. Иванова предполагает некоторую лубочность в разработке рокайльной тематики. Подобный механизм "русификации" стиля французского рококо еще не раз встретится у поэта, в частности, в интерпретации "кустодиевской" темы, о чем пойдет речь в следующей главе.

"Усадебный текст", прочитываемый во всем петербургском творчестве поэта, определяет его интерес не только к картинам, но и к отдельным бытовым предметам; весь интерьер дома является в ранней лирике Г. Иванова своеобразным текстом, нуждающимся в прочтении. Мебель, гобелены, сервизы - все символизирует уходящую эпоху "дворянских гнезд", былую роскошь и великолепие ("Кофейник, сахарница, блюдца…").

Поэтика экфразиса в ранней лирике Г. Иванова обладает рядом особенностей: это и акцент на статичности описания как стремление "запечатлеть картинку" в слове, и интерес к детализации, и содружество разных стилей, и общая пасторальная настроенность, их объединяющая. Кроме того, экфразис "вписан" у Г. Иванова в "усадебный текст", что придает первому ностальгическую тональность, переводит разговор о нем в плоскость не только литературно - живописных, но и общекультурных взаимодействий.

Во втором параграфе доказывается, что цветовая символика становится у Г. Иванова одним из основных проявлений экфразиса. Поэт настойчиво подчеркивает родство поэтического слова и кисти художника. Подобно ей, слово способно отразить не только разнообразнейшие цветовые оттенки, но и передать тончайшие оттенки чувств, возникающие при созерцании пейзажа. Цвет у Г. Иванова создает в лирическом тексте определенное настроение, колористическая тональность служит знаком эмоциональных переживаний ("только край земли румянит туч закатная тревога" и т. д.). Мир, ощущаемый в красках, выдает в Г. Иванове истинного художника, для которого жизнь полна цвета. Стихотворения сборника напоминают живописные полотна: такой своеобразный вариант синтеза двух видов искусств позволяет обогатить наше восприятие художественного мира поэта. Живописные приемы и ассоциации, реализуясь в слове, демонстрируют поистине уникальные возможности последнего. Перед нами не просто словесные картины, это звучащие и осязаемые полотна, где переданы все возможные способы восприятия мира человеческими органами чувств. По Г. Иванову, преимущество слова заключается в том, что им можно передать все, что составляет человеческий кругозор, поэт апеллирует непосредственно к нашему воображению, активизируя тем самым зрительные, слуховые и кинестетические ощущения.

Подлинное поэтическое мастерство Г. Иванова состоит в том, что, последовательно и скрупулезно воплощая в жизнь акмеистическую идею "материализации" Слова, он остается при этом настоящим поэтом. В более ранних сборниках он часто балансирует на грани подражательства и эпигонства, порой его стихи откровенно неудачны, о чем свидетельствует его стремление в последующих редакциях избавиться от подобных текстов. Связь поэзии с живописью, осуществленная через экфразис, в ранних стихотворениях иногда выглядит нарочитой, в них экфразис чаще встречается в "чистом виде", как описание картин на стене помещичьего дома или сервиза на столе. В последующих сборниках экфразис словно растворяется в поэтической ткани, трудно понять разницу между экфрастическим и литературным пейзажем, грань между картиной и реальностью становится предельно зыбкой (особенно это заметно в "Садах"). Г. Иванов словно играет планами: искусство и жизнь не имеют для него как для человека Культуры четкой границы, и качественно изменившийся экфразис тому яркое подтверждение.

Во второй главе определяется влияние творчества ряда художников на раннюю лирику Г. Иванова (западноевропейских Ватто, Ван Дейка, Лоррена и Гейнсборо и русского Б. Кустодиева) в контексте поэтики экфразиса как способа воплощения пасторальности.

Первый параграф освещает творческий диалог Г. Иванова и Ватто. Пасторальная тональность стала главным критерием отбора Г. Ивановым круга художников для их лирической интерпретации. Экфразис, воплощая идиллическое мировидение поэта в зримых словесных формах, демонстрирует "многоликость" и "многогранность" этих форм, их зависимость от "исходного материала" - художественного наследия определенного художника. В картинах разных авторов поэт находит для себя ту составляющую, которая наиболее

близка его собственному мирощущению, таким образом сближая совершенно разноплановых и "далеких" друг от друга художников. По степени влияния главным и наиболее "экфрастически узнаваемым" в поэтической интерпретации Г. Иванова можно считать Жана Антуана Ватто, французского художника XVIII века. По признанию самого поэта, "…Легкой кистью Антуан Ватто / Коснулся сердца моего когда-то …".

Название его первого сборника "Отплытье на о. Цитеру" совпадает с названием известного полотна художника. По словам В. Крейда, "главным компонентом творческой манеры в "Отплытьи…" станет декоративность, стилизация, ретроспективность, грациозный, но наивно-простодушный вкус, напоминавший некоторых художников "Мира искусства". Творческое видение мира у художника и поэта во многом оказывается созвучным. Оба жили в эпоху рубежа веков, пронизанную атмосферой ожидания новых открытий, оба отличались ироничностью и тонким вкусом, творения обоих изысканны в художественном плане, обладают чувством "светлого катарсиса", окрашенного, тем не менее, рефлексивной меланхолией (А. К. Якимович), оба воплотили в творчестве идею прекрасного прошлого, но с ощущением какой-то смутной тревоги, предчувствия и ожидания. Кроме того, их сближает и эстетическая игра с установкой на "узнавание пасторального". Ряд стихотворений Г. Иванова отчетливо соотносится с полотнами художника ("На острове Цитере", "Мечтательный пастух" и др.). Влияние Ватто определяет в его лирике особую мягкость красок, сглаженность письма, общее настроение легкой грусти. Ватто по типу мировидения принадлежит к культуре рококо, которая "парадоксальным образом сочетала стилизованность с бесстильностью, непосредственность с литературностью, естественность с игрой, трезвость с поэтичностью" (Н. Т. Пахсарьян). Лирика Г. Иванова представляет собой интереснейший образец влияния рококо на культуру XX века, которое на данный момент мало исследовано в отечественном литературоведении. Рокайльные приметы в его стихах связаны большей частью именно с влиянием творчества Ватто.

Для художника рококо главным станет сфера частной жизни, отказ от вселенского мировидения, он "чуждается не серьезных размышлений о бытии, а скорее, идеализированного, патетического представления о нем, отталкивается не от рефлексии, а ложного глубокомыслия официальных истин" (Н. Т. Пахсарьян). Поэтому рокайльному художнику во многом свойственен ироничный взгляд на мир, снисходительное отношение к слабостям человека, когда его "телесная" составляющая порой властно напоминает о себе. Земная природа человека постоянно подчеркивается, что объясняется не отказом от "духовной" составляющей, а поиском новых форм жизни.

Картины Ватто предназначались в основном для интерьерного убранства дворцов, он работал на заказ, но это не отменяет их художественной ценности. У Г. Иванова рокайльная ориентация на интерьер выразилась в "усадебном тексте", где поэтические картины расположены на стенах импровизированного дворянского дома. Природа наделяется у Г. Иванова атрибутами аристократического быта, она откровенно декоративна, причудливо украшена и

своей утонченностью и изысканностью напоминает рокайльный интерьерный декор. "Игра в Аркадию" носит у Г. Иванова иронический привкус: традиционный для XVIII века жанр "галантных празднеств" переосмысляется поэтом на русском материале. В стихотворении "О, празднество на берегу, в виду искусственного моря…" имеется прямая отсылка к имени художника: "О, подражатели Ватто, переодетые в маркизов". Автору мил и дорог дворянский быт, наивный и порой нелепый в своем подражании просвещенной Европе, но принадлежностью к прошлому уже ставший фактом культуры: "Дворяне русские, люблю ваш доморощенный Версаль". В последней строке стихотворения экфразис связывает литературный и живописный подтексты: "Запечатлел его поэт и живописец крепостной". Они, будучи объединенными пасторальной модальностью русской усадьбы, рождают ивановский вариант "культурного прошлого": утонченно - ироничного, с идиллическим привкусом и легким французским налетом, не теряющего своей изысканности от соседства с родным грубовато-русским.

Роднит Г. Иванова и Ватто также трактовка театральной темы. Театрализация жизни, идея проживания ее как пьесы по заданному сценарию сближает их как представителей порубежных эпох. Сюжеты маскарада, веселой игры в интерпретации Ватто осложнены ощущением тревожной и неустойчивой беззаботности, у Г. Иванова подобное чувство внесено литературным контекстом - аллюзией на театральную тему у А. Блока, известную своим драматизмом.

Поэт играет культурными кодами, собирает свою причудливую мозаику из литературных и живописных аллюзий, создает единый текст культуры, где все знаки и коды равноправны и взаимно влияют друг на друга. Соединение совершенно различных по своей эстетической природе культурных символов становится возможным благодаря общей пасторальной тональности, в которую окрашивается любое явление культуры, попавшее в поле зрения поэта. Идиллическая составляющая в театральной теме у Г. Иванова явно рокайльного происхождения, он усвоил ее через живопись Ватто, у которого она играет важнейшую роль. Экфразис помогает нам сопоставить картины художника и поэтические тексты и определить несомненное сходство их мировидения, где органично сочетаются пастораль и ирония, принятие мира в его гармоничности и легкая насмешка над ним, понимание несовершенства человеческой природы. "Интерьерность" полотен Ватто адекватна камерности поэтических тем Г. Иванова, умиротворенности его ранней лирики и в тоже время ироничности, не дающей впасть в слащавость и жеманность.

В дальнейших сборниках влияние Ватто на поэтику Г. Иванова ослабевает, в "Садах" его почти нет. Ватто остается для поэта прекрасным воспоминанием, он благодарен ему за соприкосновение с глубоким искусством; опыт видеть мир глазами художника существенно обогатил его внутренне. Нежные краски Ватто, его ироничность и проницательность, тонкая игра чувств, пасторальная настроенность способствовали развитию прекрасного художественного вкуса у поэта.

Во втором параграфе рассматриваются поэтические интерпретации Г. Ивановым других художников: Т. Гейнсборо, К. Лоррена, Ван Дейка, Б. Кустодиева. Совокупное влияние их творчества на мировосприятие раннего Г. Иванова не сравнимо с влиянием Ватто, но, тем не менее, анализ их поэтической интерпретации дает возможность увидеть новые грани пасторальной составляющей в петербургской лирике поэта и пронаблюдать за метаморфозами экфразиса как способа ее воплощения. Экфразис в данном случае демонстрирует ослабевание тесных живописно-поэтических связей, сложившихся в лирике Г. Иванова в связи с картинами Ватто, это уже стихи "по мотивам", содержащие ряд ярких примет - "маркеров", по которым художник и узнается; кроме того, упоминается его имя как сигнал подключения живописного контекста ("О, легкие созданья Генсборо…", "мечтательные закаты Клод Лоррена", "Ван Дейка облики"). Экфразис в прямом своем значении уже практически не встречается, снят акцент на имитации живописного полотна, нет точных соответствий картин и стихотворений, поэт рассчитывает на общую эрудицию читателя в узнавании творений мастеров.

С живописным контекстом в подобных стихотворениях активно взаимодействует словесный. Например, представление Г. Иванова о Гейнсборо, английском сентименталисте и предромантике, откровенно литературно ("Я вспоминаю влажные долины…"). Характерное имя "Алина", "соломенная шляпка", "две розы", "шаль", что встречаются в тексте, - все это ассоциативно связано с сентиментально романтическими веяниями в русской поэзии. Важно, что, контаминируя живописные и литературные детали, поэт по-своему осуществляет тот самый синтез искусств, о котором мечтали символисты. В творчестве английского живописца подчеркивается мечтательность, нега, устремленность в мир воображения, что позволяет поэту слить в единое целое ассоциации, связанные и с его полотнами, и с топикой русской идиллической лирики. Перед нами столкновение драматизированной шотландской темы, которая остается за пределами текста, с литературной несерьезностью, облегченностью и даже шутливостью альбомных жанров, ассоциативно связанных с указанным женским именем. В интерпретации поэта английский художник несколько "русифицируется", усиливается пасторальная составляющая в его творчестве, чем он и становится особенно близок Г. Иванову.

Клод Лоррен, французский художник, известный прежде всего своими классицистическими морскими пейзажами и картинами на религиозные сюжеты, дебютировал с изображением сельские видов. Идиллическая "направленность" его живописи состоит в том, что, изображая исключительно классический пейзаж, он дает ему идеализированную интерпретацию: за некоторым исключением, пейзажи лорреновских картин всегда воображаемые. В интерпретации Г. Иванова Лоррен тоже вписан в идиллический контекст ("Как я люблю фламандские панно.…", "Моя любовь, она все та же …."). Как и в случае с Гейнсборо, литературные детали незаметно вплетаются в словесный пейзаж. Типичный романтический "набор" в стихотворениях соотносим явно не с Лорреном, а с морской тематикой Байрона в его интерпретации ближайшим

творческим другом Г. Иванова Н. Гумилевым. Причудливое сочетание двух противоречащих друг другу мировоззренческих систем у поэта оказывается вполне возможным. Г.Иванов несколько драматизирует пасторальную умиротворенность живописца романтическими "включениями", "пиратские" мотивы придают им новое звучание, нарушающее эффект неземной гармонии, позволившей в свое время Ф. М. Достоевскому увидеть в лорреновских пейзажах картины Золотого века.

Идиллическая тональность в творчестве фламандца Ван Дейка, предшественника Лоррена и Гейнсборо, слабо угадывается, но Г. Иванов умело актуализирует ее, "размещая" в своей воображаемой "галерее" словесные эквиваленты типичных барочных портретов художника рядом с сентименталистами и романтиками ("В саду инфанты").

Б. Кустодиев для Г. Иванова олицетворяет пасторальное мировидение на русской почве. Имя художника у поэта не упоминается, в отличие от других художников, но "свое родное" угадывается сразу по набору характерных примет. В стихотворении Г. Иванова "Еще молитву повторяют губы…" легко "прочитывается" кустодиевсий гедонизм и сочность красок. В качестве литературного контекста выступает стихотворение Г. Р. Державина "Евгению. Жизнь Званская". Кустодиевская идеализации купеческой жизни органически соединена с державинской просветительской идеологией в ее бытовом варианте: поэт "изображает идеалы "золотого века" не в условных стилизованных образах пастухов и пастушек, сатиров и нимф, а воспроизводит конкретные реалии жизни дворянской усадьбы" (Е. П. Зыкова).

Купеческий мир постоянно двоится у Г. Иванова, то поворачиваясь к читателю своей неприглядной "торгашеской" стороной и зачастую откровенным лицемерием и пошлостью, то обнаруживая свою неизъяснимую прелесть самой принадлежностью к архаическому миру народного быта. "Державинская" линия отсылает нас к подлинной идиллии, искреннему любованию природной гармонией и возможностью человека приобщиться к ней. Собственно "ивановская" линия вносит свои коррективы: неизбежной спутницей гармонии в XX веке становится ирония,; такая своеобразная "прививка" спасает идиллию от разрушительного цинизма наступившего жестокого времени.

Экфразис, носящий у Г. Иванова пасторальный оттенок, словно микширует очевидную и понятную разницу в мировосприятии художников, относящихся к разным временным эпохам, приводит их к общему знаменателю. Они стали для поэта культурным явлением прошлого, что многократно повышает их ценность, он находит в них нечто общее, близкое собственному мироощущению. На наших глазах рождается оригинальный "живописно - литературный центон", где в качестве "подмалевка" (или фундамента, говоря архитектурным языком) выступает идиллическое начало. То есть выбор упомянутых живописцев не случаен, круг имен обусловлен глубинной внутренней их близостью, может быть, не столь очевидной, но Г. Иванов, пользуясь экфразисом, подводит нас к этой мысли.

Сопряженный с живописным литературный контекст реализует у Г. Иванова синтез искусств, одну из центральных идей культуры Cеребряного века, ярко и зримо: экфразис в данном случае оказался наиболее адекватной формой его выражения.

В заключении подводятся итоги исследования, намечаются дальнейшие перспективы изучения лирики Г. Иванова.

В своем обращении к живописи Г. Иванов не просто находит параллели литературы и этого вида искусства - перед нами интересная и очень плодотворная попытка осуществления нового синтеза искусств, провозглашенного в свое время символистами и реализованная поэтом в рамках акмеизма. У Г. Иванова синтез именно акмеистического толка, сохраняющий примат Слова, ибо его творения при всем богатстве живописных параллелей остаются поэзией. Г. Иванов включает живопись в систему поэзии, его лирику пронизывает вера в безграничные возможности поэтического слова.

Пасторальный модус, во многом определяющий настрой ранней лирики Г. Иванова, таким образом, уравнивает как живопись и слово, так и различные художественные стили, сглаживает исторически сложившиеся между ними противоречия, "примиряет" их в едином пространстве культуры.

Способом воплощения пасторальности станет у Г. Иванова экфразис как наиболее адекватная форма передачи взаимодействия поэзии и живописи. Поэт разрабатывает словесные формулы для передачи живописного изображения, трехмерного по своей сути, являющегося копией действительности, на плоскость листа, чтобы затем оно возникло уже в мыслях читателя, став тем самым уже "копией копии".

Экфразис как категория, реализующая перевод специфических черт живописи в ранг словесного творчества, претерпевает у Г. Иванова качественную метаморфозу. Поначалу, следуя акмеистическим установкам, поэт почти буквально переводит живописный объект в поэтическую форму, экфразис, в привычном понимании термина, встречается достаточно часто: это узнаваемые описания скульптур, картин и предметов интерьера. Связь с "оригиналом" еще очень сильна, словно поэт не может от него отступить. Целью на данный момент для поэта является точное и скрупулезное "копирование" в словесной форме культурных объектов. Далее поэт обретает свободу пера, и, чувствуя рост собственного поэтического самосознания, начинает активно демонстрировать фактически безграничные возможности слова как универсального знака. Экфразиса в привычном понимании в последующих сборниках становится все меньше, это уже не собственно описания, а некие умозрительные полотна: теперь поэт не нуждается в "оригинале", тенденция к подражательству сменяется желанием сказать миру собственное слово.

В поздней лирике пасторальность уступит место экзистенциальному осмыслению действительности. Связанный с идиллическим началом экфразис практически перестанет проявлять себя в зрелых стихах, но их тесный союз в ранней лирике окажется, в целом, весьма продуктивным для дальнейшего формирования поэтического сознания у Г. Иванова.

В качестве перспективы исследования обозначим возможность рассмотрения экфразиса как аспекта поэтики в лирике Г. Иванова 10-20-х годов XX века, определить ряд других его функций в контексте раннего творчества поэта. Кроме того, представляет интерес дальнейшая судьба пасторали в ее экфрастической выраженности в поздней лирике Г. Иванова, а также дальнейшие метаморфозы самого экфразиса. Проблемным является вопрос о соотнесении экфразиса и интертекста в широком смысле, не только как межтекстуального, словесного взаимодействия, но и как проявления синтеза искусств. Пасторальность - не единственная характерная примета ранней лирики поэта; перспективно рассмотреть и другие ее приметы, явившиеся истоками творчества Г. Иванова.

Содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

1. Пушкинский мотив "мороз и солнце" в стихотворении Г. Иванова //
Модернизация образовательной системы в СурГПИ : поиски и решения : сб.
тез. докл. седьмой отчет. конф. преподавателей, аспирантов и соискателей ин-
та. - Сургут, 2003. - С. 230-232.

2. Пушкинская цитата в ранней лирике Г. Иванова // Творческая
индивидуальность писателя. - Сургут, 2003. - С.285-288.

3. Цитата в поэтическом сознании Георгия Иванова: к постановке
проблемы // Наука и инновации Ханты-Мансийского автономного округа : сб.
тез. докл. на третьей окр. конф. молодых ученых ХМАО. - Сургут, 2002. - С.
36-39.

4. Пасторальные мотивы в ранней лирике Георгия Иванова // Наука и
инновации XXI века : сб. тез. докл. на открытой окр. конф. молодых ученых. -
Сургут, 2003. - С. 92-97.

5. О тютчевском подтексте в стихотворении Г. Иванова "Водомет" // Сб.
докл. на науч.-практ. конф. СурГПИ 14-15 ноября 2003 г. - Сургут, 2003. - С.
54-56.

6. Семантика романтического сада в сборнике Г. Иванова "Сады" //
Проблемы качества образовательной системы СурГПИ : поиски и решения : сб.
тез. докл. на восьмой отчет. науч. конф. преподавателей, аспирантов и
соискателей ин-та. -Ч. 1. - Сургут, 2003. - С. 125-128.

7. Изучение лирики Серебряного века как средство реализации диалога
культур в рамках современного университетского образования (на примере
поэзии Г. Иванова) // Проблемы учебно-методической и воспитательной работы
в вузе : сб. докл. на второй межрегион. науч.-практ. конф. - Сургут, 2004. - С.
114-117.

8. Пастораль как текст культуры в ранней лирике Г. Иванова // Пасторали
над бездной : сб. науч. тр. - М., 2004. - С. 86-92.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Последние три столетия к постановке проблемы угро-самодийской

этнонимии обращено внимание многих ученых, изучаются этапы исторического формирования народностей Сибири и Севера, их языки, национально-культурная специфика, феномен этнолингвистического взаимодействия. Национальная картина мира северноазиатских народов и связанные с нею пути формирования ментальных компонентов самоидентификации этносов представляют исследовательский интерес для историков, этнографов, фольклористов и языковедов.

Актуальность исследования. Наименование этноса является совокупным компонентом национального сознания того или иного народа, оно материализует специфику этнической самоидентификации и отражает культурологический характер внутриэтнической организации. Исторические изменения системы социальных отношений этнического коллектива влекут за собой соответствующие модификации в этнических наименованиях. Нивелирование фратриального и родового деления у самодийцев и обских угров привело к эволюции, либо к исчезновению из употребления многих этнонимов. В этой связи становится актуальным изучение состава и в целом системы наименований народностей Тюменского Севера для воссоздания особенностей их этнической истории. Необходимость исследования как исторической, так и современной этнонимии младописьменных угро-самодийских народов обусловливается известными лакунами не только лингвистических дисциплин (лексикология, семасиология, этимология), но и рядом таких смежных неязыковых дисциплин, как историческая география, история, этнография и этносоциология. Решение проблем угрофинской этнонимики помогает и в решении различных вопросов становления культур и этнического самосознания самодийцев и обских угров.

Научная новизна исследования определяется малой степенью изученности региональных, историко-культурных контактов угро-самодийских языков. Последнее может быть рассмотрено через призму

систематизации доступных этнонимических данных, посредством лексико-семантической таксономизации ономастического материала, выявления общих и частных черт этнонимических систем, а также составления словаря этнонимов мансийского, нганасанского, ненецкого, селькупского, хантыйского и энецкого языков. Этнонимическую лексику изучаемых языков важно пронаблюдать в рамках сопоставления внутреннего этнического образа, как факта выражения ментальных установок, обусловленных особенностями этнического самосознания.

Теоретическая и практическая значимость исследования заключается в первичном лексикографировании этнонимиической лексики обских угров и самодийцев, систематизации лексико-семантических разрядов этнических наименований, а также в выявлении смысловой и иной связи между этническим именем и внутренним этническим образом коллектива, его этнолингвистической ментальности.

Специальных исследований, посвященных системному описанию этнонимии, а также отражению этнического образа как части национальной картины мира в этнонимии обско-угорских и самодийских языков нами не обнаружено, несмотря на многолетний интерес в науке к проблемам подобного плана. В этой связи выбор темы данной работы представляется уместным и своевременным.

Целью исследования явилась семасиологическая и частично этимологическая интерпретация этнонимного тезауруса, а также лексико-семантическая классификация этнонимической лексики обско-угорских и самодийских языков в ее связи с языковым самосознанием.

Объект исследования - этнонимика обско-угорских и самодийских народов как ономастическо-апеллятивный компонент национальной ментальности.

Предмет исследования - угро-самодийская этнонимия, семантическое пространство этнонимической лексики обско-угорских и самодийских языков.

Гипотеза исследования - этнонимы мансийского, нганасанского, ненецкого, селькупского, хантыйского и энецкого языков представляют, с одной стороны, национально специфический круг слов, с другой, - имеют ряд черт, связанных с наличием этнонимических универсалий, отражающих общие для всех народов мотивации при назывании этнических подразделений. В семантике этнонимической лексики может быть запечатлен внутренний этнический образ этнической общности.

Исходя из поставленной цели и предложенной гипотезы, в диссертационном исследовании делается попытка решения следующих задач:

1. Систематизировать этнонимию изучаемых народов Тюменского
Севера и вычленить этнонимы мансийского, нганасанского,
ненецкого, селькупского, хантыйского и энецкого происхождения.

2. Предложить лексико-семантическую классификацию угро-
самодийской этнонимии.

3.            Выявить   на   основе   семантико-этимологического   сопоставления
исследуемой      этнонимии       специфически       национальные       и
универсальные        способы        наименования        этнических        и
внутриэтнических общностей.

4. Описать взаимосвязи ментальности этнического образа и этнического
имени.

Источники и материалы, ставшие предметом и объектом исследования, представляют собой двоякого рода документы:

1. Рукописные источники. К числу рукописных источников мы относим документы, хранящиеся в ГАТО, в том числе ясачные книги, ревизские сказки, грамоты XVII-XIX вв., в которых в той или иной форме упомянуты наименования аборигенного (туземного, инородческого) населения; топонимическую картотеку кафедры общего языкознания Тюменского государственного университета (материалы 1977-1992гг.), в которой обнаружилось свыше двухсот топонимов и антропонимов этнонимического

образования; полевые записи автора от информантов из числа угрофинской диаспоры.

2. Опубликованные материалы. Этнонимическая лексика достаточно широко представлена в фольклорной литературе, исторических преданияхи исследованиях этнографов, историков, краеведов, филологов. Изъятие этнических наименований проходило не из специальных словарей, а из разнообразных источников лингвистического и нелингвистического характера, поскольку этнонимии, являющейся довольно значительной лексической группой, практически не остается места в современных словарях.

Часть энонимической лексики обско-угорских народов достаточно подробно излагается в монографии З.П.Соколовой «Социальная организация хантов и манси в ХVII- ХIХвв.» [1983]. Отдельные этнонимические сведения нами были изъяты из работ этнографического характера [Бабаков 1936; Васильев 1970; Гемуев 1974; Народы и языки Сибири 1978], лексикографических работ [Ириков 1988; Молданова, Нёмысова, Ремезанова 1983; Ромбандеева, Кузакова 1982] , историко-филологических трудов [Долгих 1974; Крюков 1974; Хайду 1985; Хелимский 1993].

Северносамодийская этнонимия зафиксирована в монографии Б.О.Долгих [Долгих 1970], где приводятся сведения ясачных книг XVII-XIXвв. Некоторые ненецкие этнонимы изъяты из работ Г.Д.Вербова [Вербов 1937], В.И.Васильева [Васильев 1970, 1979], П.Хайду [Хайду 1985], Н.М.Терещенко [Терещенко 1956, 1966]. Значительная часть селькупских этнонимов извлечена из монографий Г.И.Пелих «Селькупы ХVII века» [1981], И.Н.Гемуева «Семья у селькупов» [1984], где опубликованы документы русской администрации ХVII века, а также приложен объемный материал, включающий устные селькупские, хантыйские предания и легенды. Некоторые этнонимы нами привлечены из изданий по этнографии, истории, языку и культуре народов Сибири [Народы и языки Сибири 1978;

Хайду 1985; Кузнецова, Хелимский, Грушкина 1980]. Совокупность полученных материалов послужила объективной основой для данной работы.

При определении этимона, выявлении его смысловых признаков, мотивов наименования объектов нами также были использованы материалы по хантыйскому и мансийскому языкам, извлеченные из работ Н.К.Фролова [1984, 1986, 1991], Н.И.Терешкина [1966], Е.И.Ромбандеевой [1966,1982], В.И.Лыткина [1971], словарей: хантыйско-русского и русско-хантыйского [Молданова 1983], мансийско-русского и русско-мансийского [Ромбандеева 1982; Баландин 1958], русско-селькупского и селькупо-русского [Ириков 1988], ненецко-русского и русско-ненецкого [Вербов 1937] и словаря восточно-хантыйских диалектов [Терешкин 1981].

Информация нелингвистического характера также использована из опубликованных материалов этнографических полевых экспедиций под руководством З.П.Соколовой [1970, 1972, 1983], А.И.Кузнецовой [1980, 1993], Г.И.Пелих [Пелих 1972, 1981]. Существенное влияние в ходе работы оказали монографии и отдельные статьи В.Бахрушина [1955], Б.О.Долгих [1964 1974], М.В.Крюкова [1984], К.Е.Майтинской [1966], А.И.Попова [1973], В.Н.Чернецова [1937], Я.В.Чеснова [1991] и других исследователей, содержащие сведения об историческом развитии социальной организации, материальной и духовной культуре обско-угорских и самодийских народов.

В основу научной интерпретации легли 288 терминов этнонимического характера, в том числе 283 автоэтнонима и 5 эктоэтнонимов, значительная часть которых впервые вводится в научный оборот.

Методы исследования. Попытки таксономизации этнонимического материала связаны с использованием традиционных в лингвистике описательного (включая компонентный анализ), сравнительно-сопоставительного, этимологического методов. Сущность методики лингвистического анализа этнонимической лексики определяется следующими положениями: 1) сравнение (при наличии генетически единых черт); 2) сопоставление (при наличии типологически сходных черт

неродственных явлений). Сопоставлять можно как все ономастическое пространство, так и отдельные его зоны. Сопоставлению подлежат разнообразные явления плана содержания (доономастическая и ономастическая семантика, в частности, типы ономастических объектов, семантические модели онимов, мотивы наименования людей, круг основ, корней, слов, используемых в качестве личных имен) и плана выражения (строение онимов). Результаты сопоставления могут быть выражены в качественных и количественных (статистических) характеристиках [Бондалетов 1983; Кодухов 1974].

Этимологический метод устанавливает историческое смысловое содержание имени или группы связанных имен. Процесс осуществляется с учетом системы, в которой функционирует имя, его возможной связи с другими именами собственными, с апеллятивом или апеллятивной основой, а также с реалией в период его возникновения [Подольская 1988].

Апробация результатов исследования

Основные положения диссертационного исследования были изложены автором в выступлениях на научно-практических конференциях по межрегиональной лингвистике (1999, 2000, 2001, 2003), на международной научно-практической конференции «История и перспективы этнолингвистического и социокультурного взаимообогащения славянских народов» (2002), международной научно-практической конференции «Актуальные проблемы лингвистики» (2001), областной научно-практической конференции «Межэтническая ситуация в Тюменской области и перспективы развития родного языка» (2003), Всесоюзном очно-заочном круглом столе «Особенности методики преподавания русского языка в полиэтничной среде приграничных территорий» (2003). Часть выступлений представлена в семи публикациях автора.

В соответствии с целью и поставленными задачами исследования на защиту выносятся следующие положения:

1. В этнонимии обских угров и самодийцев можно проследить
специфику внутреннего этнического образа как комплекса ментальных
признаков и ориентиров.

2. Системный подход к описанию этнонимической лексики угро-
самодийских народов делает объективно целесообразным выделение
пяти лексико-семантических групп этнонимов, исходя из их родо
видовой дифференциации.

3.       Анализ этнонимического материала показывает определенную
универсальность,    схожесть    семантики,    способов    номинации    и
семантических    типов    этнонимов    обско-угорских    и    самодийских
этнических общностей.

4. Различия в системе наименования обских угров и самодийцев
связаны с национальной спецификой и особенностями историко-
культурного, социально-экономического и лингвистического развития
этих народов.

Структура исследования. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения, списка использованной литературы, двух приложений (Список обско-угорских и самодийских этнонимов; Словарь самодийско-угорских этнонимов).

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается актуальность темы, определяется научная новизна исследования, предлагается краткая историографическая справка, формулируются цель и задачи, объект и предмет исследования, обозначаются источники и методы, применяемые в процессе анализа этнонимического материала, устанавливается научная и практическая значимость работы.

В первой главе «Этническое имя как компонент этнического самосознания» обращается внимание на историю появления, функционирования и трансформации этнического имени (этнонима) в языковой действительности. Поскольку этнонимы являются наименованиями

внутриэтнических и этнических групп, статус этнонима, как единицы ономастического пространства языка, оказывается соотносимым с определением и дифференциацией этноса. В ономастической лексической подсистеме интерпретируется несколько терминопонятий, таких как «имя рода», «геноним», «этноним» и др., используемых для описания различных вербальных знаков этнического характера. Внутрифратриальные, родовые, территориальные наименований обских угров и самодийцев, включая селькупские, целесообразнее рассматривать как названия народов или этнонимы. Под этнонимом мы, вслед за Г.Ф.Ковалевым, Н.К.Фроловым, в широком смысле понимаем названия племен, фратрий, родов, племенных союзов, этнографических групп, а также наименования крупных этнических общностей, народностей, наций, - вообще различные номинативные знаки этнического характера, поскольку есть все основания отождествлять понятия род и племя, этнографическая и национальная группа по отношению к угро-самодийским малым этническим общностям. На этом основании представляется возможным соотносить этнические наименования подобных внутриэтнических группировок с именами собственными, либо с лексическими единицами, которые могут в равной мере выполнять функции нарицательных и собственных имен. Например, ненецкая фамилия Нгадер, будучи именем собственным, является одновременно нарицательным именем племени, рода «комаров».

Мотивы возникновения и функционирования угро-самодийских этнических названий связаны с динамикой развития социальной организации общества, а также с изменениями материальной и духовной культуры в ходе их исторического развития. Так, переход от фратриально-родовых к современным формам социальных отношений угро-самодийских народностей повлек за собой исчезновение внутриэтнических наименований, смену семантической мотивировки новых родовых этнонимов. В принципе, схематично можно проследить процесс сокращения числа этнических имен:

а) древние оттотемные этнонимы (Велли-ях (хант.) - «люди-олени»¹; Нарас-махум (манс.) - «люди-лягушки»; Нохо (ненец.) - «песец»; Каралькупы (сельк.) - «люди-журавли»); б) этнонимы со смешанной (тотемно-апеллятивной) семантикой (Айпёх-игол-юнг-сур-ях (хант.) -«народ из рода маленькой речки духа»; Кайбангула (Хайбангула) (сельк.) -«люди-дьяволы горных болот»; Торум-кол-махум (манс.) - «люди жилища Торума»); в) территориально-ландшафтные (отапеллятивные) этнические наименования (Лаптандер (ненец.) - «равнинные жители»; Фалочера (нган.) - «жители гор»; Соргула (сельк.) - «народ заливных лугов»); г) единое этническое имя всего народа, выступающее как показатель этнической консолидации (эндогенные (манси, нганасаны, ненцы, селькупы, ханты, энцы) и экзогенные (вогулы, остяки, самоеды, Югра, юраки) этнонимы угро-самодийцев,).

Семантическое наполнение этнонимов обских угров и самодийцев связано с отражением внутреннего этнического образа, в структуру которого входят элементы представлений о внешности, территории (пространстве), мифологических или реальных предках. На этом основании выделяются термины, выражающие древние формы идентификации, проявляющиеся через отождествление представителей этнического коллектива с тотемными предками зооморфного, орнитологического характера. Отдельную группу этнонимов представляют наименования, связанные с представлением о предке-богатыре, главе рода, соответствующие той ступени развития этноса, когда выделяется реальный (в отличие от мифологического) член рода, осмысляемый «предводителем». В его образе метонимически концентрируется информация о внешних признаках и нравах этнического коллектива (Вати-супэт (манс.) - «короткие рубашки»; Джангалэ (Дянгалэ) (энец.) - «кривой» (т.е. одноглазый); Ламдо (нен.) - «низкорослый»; Ненянгг (нен.) - «плоский», «комар» и другие).

¹ Ввиду ограничения объема автореферата здесь и далее не указываются ссылки на источники, см. картотеку кафедры общего языкознания Тюменского государственного университета и Приложение 2 настоящего диссертационного исследования.

Представление об этнической территории закрепляется в семантике этнонимов, возникающих в период накопления тенденций, направленных на этническое объединение. Это большая группа этнонимов, локализующих пространство (Саляндер (нен.) - «житель мыса»; Ямал (нен.) - «конец земли»; Выруй (Вару, Варей, Варуи) (энец.) - «тундровые»; Али-тагт-маньсит (манс.) - «верхнесосьвинские манси»; Ас-ях (хант.) - «обские люди» и другие).

Этнический образ в той или иной степени содержится во всех этнических
наименованиях. Мотивы возникновения этнонимов частично
предопределены, поскольку имеют определенную долю

детерминированности, зависимости от номинатора, который в свою очередь «ограничен» рамками этнического сознания, ментальными установками. В конечном счете, любое имя собственное можно назвать выразителем какой-то части неповторимой национальной картины мира. Однако этнонимам принадлежит роль хранителя наиболее древней информации об этническом образе, о тех этапах формирования этноса, когда сообщество индивидуумов превращается в коллектив, объединение, на коммуникативном уровне определяющее связи между своими членами.

Система наименования этнических общностей подвержена изменениям, которые оказываются связанными с динамикой социально-экономического развития того или иного народа. Именно социальная организация определяет необходимость в дополнительном наименовании отдельных локально-территориальных групп или иных группировок внутри одной этнической общности. Появление, трансформация этнического имени (этнонима) связано с процессом номинации членов своего этнического коллектива и различением представителей своего и чужого этноса и следует за этапами изменения этнического самосознания.

Вторая глава «Семасиологическая интерпретация и лексико-семантическая классификация самодийско-угорских этнонимов»

посвящена описанию семантики и этимологики этнонимической лексики, устоявшейся в общении между угро-самодийскими и соседними народами в сложившихся традициях системного подхода к изучению этнических явлений разного порядка, который предполагает выделение номинативного пласта лексических единиц из ономо-апеллятивного массива.

Исследование самодийско-угорской этнонимии в этой связи распадается на ономосиологическую и семасиологическую интерпретацию языковых единиц, что предопределяет распределение этнонимической лексики на лексико-семантические группы, имеющие антропоморфно-номинативный характер. В настоящем исследовании мы опираемся на принципы семантической типизации этнонимической лексики, поскольку она позволяет представить тематически целостную картину этнонимического пространства. Таксономизация и систематизация этнонимической лексики может проводиться разными путями и способами. Лингвистами разработаны тематические схемы классификации этнонимов [Лангфельт, Никонов, Попов, Супрун], опирающиеся, в основном, на ономасиологическое толкование этимологического значения этнонимических единиц. На наш взгляд, не менее результативно распределять этнонимы на основе собственно лингвистических критериев (путем семасиологической интерпретации) по лексико-семантическим группам, учитывая смысловую связь между онимом и апеллятивом и информацию экстралингвистического характера, сигнализирующую о мотивах и особенностях возникновения этнического имени. В этой связи мы, вслед за Н.К.Фроловым, распределяем этнонимию самодийцев и обских угров по лексико-семантическим группам, ориентируясь не столько на семно-семемную специфику этнического номинативного знака, сколько на прагматико-денотативную близость именуемых реалий.

Как подчеркивают многие лингвисты [Уфимцева 1970; Фролов 1996; Щур 1974; Кузнецова 1982], лексико-семантическая система, в нашем случае этнонимическая подсистема, представляет собой синтез, результат сложного

взаимодействия слов в их общих и частных значениях по двум сферам языка: по номинативно-классификационной и по линии лексической сочетаемости. Характеристика семасиологических уровней угро-самодийской этнонимии раскрывается по мере членения и группировки этнонимической лексики на соответствующие рубрики - лексико-семантические группы - семантические типы и подтипы. Место той или иной лексико-семантической группы (ЛСГ) в этнонимической подсистеме определяется количественными показателями, дающими возможность судить о соотношении различных лексических пластов, закономерностях функционирования классов названий и их семантических моделей. Семантическое пространство угро-самодийской этнонимии мы распределяем на пять лексико-семантических групп.

ЛСГ1 «Названия, связанные с представлениями о тотемном предке-прародителе» включает угро-самодийские этнические наименования, семантика которых отражает анимистические представления об устройстве мира, материализованные в культах животных, птиц, растений, насекомых, мифологических персонажей и распределяется на несколько семантических типов «млекопитающее», «птица», «рыба», «растение», «насекомое». Условно мы относим к ЛСГ 1 семантический тип «духи».

1.1. Семантический тип «птицы» (29 этнонимов) - Чингкыль-тамдыр
(сельк.) - «лебяжий род», Кодэо (энец.) - «совы», йипих-махум (манс.) -
«народ-филины», Лэнгфэ (нган.) - «орлы».

1.2. Семантический тип «млекопитающее» (12 этнонимов) представлен
единичными семемами и включает этнонимы нарас-махум (манс.) - «люди-
лягушки», велли-ях (хант.) - «люди-олени», Нохо (нен.) - «песец», Вэнга
(энец.) - «собачий».

1.3. Семантический тип «рыбы» (4 этнонима) реализован в угро-
самодийской этнонимии тотемного происхождения посредством
персонификация образа предка в следующих семемах: «щука» - сойнах
(хант.) - «щука (народ предка щуки)», сортын-ях (хант.) - «щучьи люди»;

«окунь» - коссыль-гула (сельк.) - «окуневые люди», Коссыль пелаккыль тамдыр (сельк.) - «окуня половинный род».

1.4. Семантический тип «растение» (4 этнонима) характерен для
наименования этнических групп хантов и энцев и выражен следующими
семемами: «голубика» (Моло (энец.) - «голубика»), «ягель» (Нара (энец.) -
«ягель»), «лук» (Ягель-ях (хант.) - «люди дикого лука»), «береза» (Ягыль-ях
(хант.) - «люди березы»).

1.5. Семантический тип «насекомое» (2 этнонима), представлен
селькупским этнонимом Шиешгула (Шула) - «люди пауки» и ненецким
Нгадер (Адер) - «комары».

1.6. Семантический тип «духи» (9 этнонимов) включает наименования,
значения (или компоненты значения) которых связаны с персонажами
угорской и самодийской мифологии: Хозяин Неба Нуми-Торум (Торум-кол-
махум (манс.) - «люди жилища Торума», лесной бог Сядай (Сядей (нен.) -
«идол», «сядай»), «дьявол» (Кайбангула (Хайбангула) (сельк.) - «люди-
дьяволы горных болот»), «дух» (Айпёх-игол-юнг-сур-ях (хант.) - «народ из
рода маленькой речки духа».

Следует отметить, что семантика всех этнонимов, восходящих к тотему соотносима с реалиями местной флоры и фауны.

ЛСГ 2 «Названия антропонимического и этнонимического происхождения». Угро-самодийские этнонимы, образованные от антропонимов представляют собой ряд терминов, имеющих выраженную национальную специфику, поскольку восходят к образу реального предка. Они распределяются на несколько семантических типов.

2.1. Семантический тип «наименования от мужского личного имени» (12 этнонимов) конденсируют круг названий, значения которых раскрываются в личных именах чем-либо знаменитых членов рода, предводителей и предков рода (Адайку (нган.) - от имени члена рода Адайку, Бардаковцы (сельк.) - от имени Бардак, Вылка (нен.) - от имени главы рода Вылка, Балдуха (энец.) - от имени Балдушка).

2.2. Семантический тип «отфамильное название» (22 этнонима)
составляют наименования, содержание которых раскрывается через
исходный эпоним (Алпины (манс.) - от фамилии Алпин, Гришкины (хант.) -
от фамилии Гришкин, Дякутан (энец.) - от русской фамилии Якутов.

2.3. Семантический     тип     «отпрозвищное     название»     составляют
этнонимы, возникшие на основе объективных психологических, личностных,
социальных характеристик субъекта или субъективных оценок социального
окружения-номинатора.     Отпрозвищная     лексика     помимо     основного
лексического значения может содержать элементы коннотативного значения,
поскольку появление прозвища,   как правило,   имеет эмоциональную   и
экспрессивную   детерминированность.      Целесообразным   представляется
разделение этнонимов этого типа на несколько подтипов:

A) семантический подтип «внешность» образуют этнические
наименования (13 этнонимов), указывающие на особенности одежды, роста,
физического облика (Вати-супэт (манс.) - «короткие рубашки», Ламдо
(нен.) - «низкорослый», Сампильтал (манс.) - «слепой»).

Б) семантический подтип «характеристика по оленям» (19 этнонимов) включает отпрозвищные названия, значения которых возникли в результате характеризации главы рода путем выделения отличительных признаков принадлежащих ему оленей (количество, цвет, размер, часть целого), а также оценке главы рода как оленщика (Ламбаи (нен.) - «широкий рог», Маро-тэта (нен.) - «скупой оленевод»).

B) семантический подтип «психологические черты» главы рода (4
этнонима) основан на подчеркивании личностных характеристик (Марюй
(нен.) - «упрямый», Солярта (энец.) - «мыслящий»).

Г) семантический подтип «социальный статус» главы рода включает наименования (4 этнонима) с соответствующей семантикой (Нгузундэй (нен.)- «передовщик, руководитель», Тадобэу (энец.) - «шаманы», Тыдасидин (энец.) - «безродный»).

Д) нерегулярные номинации: Хунггаля (нен.) - «передняя нога» (хунггаля- «лапа (передняя лапа, ласта) моржа, тюленя, медведя»; Яндо (нен.) - «короткошерстый» (яндо переводится «собака с короткой шерстью»).

К данной ЛСГ мы присоединяем наименования, в состав которых входят этнонимы (явление, так называемой, вторичной этнонимизации).

2.4. Семантический тип «отэтнонимное наименование» включает названия (15 этнонимов), указывающие на происхождение членов этнической группы от какого-либо этноса. Возникновение подобных наименований связано, как правило, с изменениями социального характера, например, сопряженными с противопоставлением «настоящие» «ненастоящие» (Аседа (энец.) - «Аседа» и Оней Аседа (энец.) - «настоящие Аседа»), или с территориальными перегруппировками частей этноса (Харючи (нен.) - «Харючи» и Тасунг Харючи (нен.) - «тазовские Харючи»; Ванядыри (нган.) - «лесные яндыри», Дёту-муггади (энец.) - «лесные Дёту»).

Угро-самодийские этнонимы, образованные от этнонимов и антропонимов представляют собой ряд онимов, имеющих выраженную национальную специфику, поскольку соотносятся с реалиями мировоззренческого, культурологического плана. В семантике названий этой и следующей ЛСГ запечатлена информация этнографического, социального, психологического, культурно-исторического характера.

ЛСГ 3 «Наименование, отражающее отличительные черты членов рода» составляют названия, семантика которых отражает особенности национального восприятия членов своего или соседнего этнического коллектива. Эта часть этнонимической лексики самодийцев и обских угров наиболее четко отражает процесс закрепления в этническом имени компонентов этнического образа.

3.1. Семантический тип «внешность» (9 этнонимов) включает наименования с самой разнообразной семантикой, как правило, осложненной коннатативными оттенками лексического значения: ирония - Масодай (энец.)- «неумытый»; насмешка - Лодоседа (энец.) - «безплечий»; Эучиба-

бай (энец.) - «Бай с опревшим воротником»; пейоративное значение на основе метонимии - Худя (нен.) - «птичья грудь», Ябтонгэ (нен.) - «гусиная нога». Семантика некоторых этнонимов отражает непосредственные признаки реалии (татуированное тело, цвет обуви, особенности телосложения), послужившие основой номинации: Садо (энец.) -«татуированные», Сэрпива (нен.) - «белые пимы».

3.2. Семантический тип «социально-психологическая характерисика» (27 этнонимов). Семантическое поле наименований такого рода представлено широким кругом сем, которые в свою очередь можно сгруппировать по следующим категориям: а) «психологические личностные качества» -Мунчидай (энец.) - «молчаливый», Нгамтусо (нган.) - «щедрые», Няруй (нен.) - «поперечный»; б) «социальные характеристики» - Нинонгде (Нинонде) (нган.) - «богатые», Эари-бай (энец.) - «нищие Баи»; в) «термины родства» - Аса (нган.) - «брат», Лаакупы (сельк.) - «брат, товарищ», Тидэра (энец.) - «младшие братья матери»; г) «указание на древность, основательность рода» - Вануйта (нен.) - «корневой», Нгаханэй (нен.) -«старинный».

3.3.Семантический тип «названия, возникшие в ходе хозяйственной деятельности человека» (9 этнонимов) составляют наименования выделяющие представителей рода на основании особенностей их промысловой деятельности (Вора (нен.) - «стружка», Понгра-хасуй (нен.) -«сухой невод», Явнгад (нен.) - «морской промышленник»).

Семантика этнонимов данной ЛСГ весьма разнообразна, восходит к комплексу реалий социально-психологического характера и связана с процессом идентификации членов своего коллектива, посредством выделения и последующего закрепления в этническом имени отдельных черт его представителей.

ЛСГ 4 «Названия - отапеллятивные этнонимы, детерминирующие гидрографические, топографические и ойконимические разновидности реалий». В состав угро-самодийских этнонимов данной группы входит

апеллятивная лексика, содержащая информацию о территории проживания или кочевки, четкий пространственный ориентир. В зависимости от характера географического термина, нами были выделены следующие типы этнонимов.

4.1.Семантический тип «поселение» (5 этнонимов) включает наименования, значения которых связаны с жилищем и шире местом проживания (Мед-багго (энец.) - «чум-яма», Шишинг-ях (хант.) - «люди из селения Шишинги»).

4.2. Семантический тип «возвышенность» (7 этнонимов) представлен
этническими именами, содержащими географический апеллятив,
обозначающий приподнятый, неровный рельеф местности (Вырмун (нен.) -
«береговые», Сядэй-Лэхэ (нен.) - «кочующие в горах Сядаи»).

4.3. Семантический тип «равнина» (3 этнонима) соотносим с
семантическим полем низинный рельеф, геоморфологическая структура
которого отличается естественным чередованием ровных поверхностей с
разного рода их понижениями и впадинами (Выруй (энец.) - «тундровые»,
Лапсуй (нен.) - «плоский»).

4.4. Семантический тип «речной водоток» (29 этнонимов) представлен
этническими именами, в структуру которых включены компоненты со
значением «река», и распределяется на несколько подтипов.

А) Оттопонимные наименования (Али-тагт-маньсит (манс.) «верхнесосьвинские манси», Ас-ях (хант.) - «обские люди», Тасунг-Харючи (нен.) - «тазовские Харючи»).

Б) Отгидронимные наименования (Ёган-ях (хант.) - «люди с реки», Послан-ех (хант.) - «проточные люди»).

4.5. Семантический тип «болото» (3 этнонима) включает
наименования, в составе которых присутствует компонент со значением
«заливное, топкое место» (Лар-пуч (хант.) - «ларьякская порода», Соргула
(сельк.) - «народ с сора»).

4.6. Семантический тип «озеро» представлен этнонимом с семемой
«залив» (Паханседа (нен.) - «кочующие у залива»).

4.7. Семантический тип «лес» (6 этнонимов) составляют этнонимы,
восходящие к топографическим апеллятивам (Колэн-ях (хант.) - «еловый
народ», Неркыхы (нен.) - «ивняковый», Пяк (нен.) - «лесной»).

В целом лексико-семантическая группа отапеллятивных наименований представлена в равной степени этнонимами обско-угорских, северносамодийских и селькупского народов, что может свидетельствовать об универсальности модели семантического наполнения этнонима от исходного апеллятива, и характеризуется равномерностью распределения национальных этнонимов по тематическим разделам.

ЛСГ5 «Нерегулярные, этимологически неясные названия». Данный лексико-семантический тип этнонимов представлен несколькими единицами (6 этнонимов), значения которых не позволяют классифицировать их наряду с остальными наименованиями в силу недостаточности этимологических данных или нерегулярности семантической модели (Мось-хум (манс.) и мось-ех (хант.) - восходят к монт - «сказка, легенда», Яр (нен.) - «корь» и другие).

Необходимо отметить, что членение на семантические типы и подтипы внутри ЛСГ характеризуется мерой условности, связанной с выделением объединяющего семантического признака и субъективными факторами. Так, например, этноним Паштер-ех, отнесенный нами к семантическому типу наименований, образованных от фамилий, может быть причислен к разряду этнонимов, соотносимых с «духами-предками» (Паштер - семь крылатых существ в хантыйской мифологии); этноним Мунчидай (Иундидэа) (энец.) -«молчаливый», помещенный нами в ЛСГ 3, может рассматриваться как образованный от собственного имени (Мундида) и на этом основании отнесен к ЛСГ 2. Взаимопроникновение отдельных семантических полей этнонимических терминов во многом обусловлено двучленным и многочленным составом большинства этнических наименований (Например, Посыл-пахыл-соссанг сыр (манс.) - «селения Проточного коренной род»,

содержит несколько апеллятивов (селение и протока) и атрибутив, что позволяет рассматривать его как термин, находящийся на пересечении семантических полей этнонимной лексики, и относить сразу к нескольким ЛСГ (ЛСГ 3 и ЛСГ 4) .

Таксономизация угро-самодийской этнонимии позволяет выделить несколько универсальных и национальных семантических моделей этнонимов. Северносамодийскую и селькупскую этнонимию объединяет наличие терминов, относимых нами к ЛСГ 1, с семантикой, восходящей к зоототемам (Пайгула (байгула) (сельк.) - «люди белки», Набако (энец.) -«зайчики», Нохо (нен.) - «песец», Вэнга (энец.) - «собачий»); к орнитологическим тотемам (Кулал-тамдыр (сельк.) - «вороний род», Кула (нган.) - «вороны», Дёту (энец.) - «гуси», лонкупольцы (сельк.) - «гуси перевальных речек», Каралькупы (сельк.) - «журавлиные люди», Харючи (нен., энец.) - «журавли», Кокары (нган.) - «журавли», кураки (нган.) -«журавли» и другие); в ЛСГ 2 общими также являются семантические типы этнонимов: «от мужского личного имени» (Адайку (нган.), Лобочи (энец.)); «отэтнонимные наименования» (Асянду (нган.) - «тунгусский», Хаби (нен.) -«остяк»); в ЛСГ 3 - семантический тип «внешность» (Садо (энец.) -«татуированные», Ятггая (нен.) - «тонкий») и семантический тип «социально-психологическая характерисика» (Няруй (нен.) - «поперечный», Нинонгде (Нинонде) (нган.) - «богатые», Эари-бай (энец.) - «нищие Баи»); в ЛСГ 4 - семантический тип «возвышенность» (Саляндер (нен.) - «житель мыса»), а также семантический тип «речной водоток» (например, Авамские нганасаны (нган.), Тасуй (энец.) - «тазовские», Яхан-хасава (нен.) - «речной хасава»).

Наряду с универсальными моделями номинации, мы выделяем несколько специфически национальных семантических типов этнонимических единиц. Так, например, в ненецкой этнонимии существует несколько терминов, семантика которых связана с характеристиками рода, указывающими на его древность (Вануйта - «корневой» (т.е. начальный,

корень всех родов), Нгаханэй - «старинный»). Многочисленна группа наименований ненецких родов, образованных от прозвища предка, предводителя, главы рода в соответствии с характеристиками его оленей (например, Марнгэва - «голова дикого оленя самца», Нгокатэта -«многооленный»). Следует отметить, что только в семантике ненецких этнонимов представлена тема трудовой, промысловой деятельности членов этноса (Пырерка-Тысыя - «занимающиеся промыслом щук», Явнгад -«морской промышленник»).

Энецкая этнонимическая подсистема, в отличие от остальной самодийской этнонимии, располагает терминами, относящимися к следующим семантическим типам: «растение» (Моло - «голубика», Нара -«ягель»); «отфамильное наименование», восходящее к русским фамилиям (Дякутан, Краснова); «отэтнонимные наименования», в структуру которых включено внутриэтническое имя, имя рода (Дёту-муггади - «лесные Дёту», деуру-бай - «тундровые Баи», Молк-сомату - «комолые Сомату», где Дёту, Бай, Сомату - наименования энецких родов); «поселение» (Багго - «яма»).

Семантика этнонимов нганасанского языка имеет свои отличительные черты. Наибольшее число наименований входит в лексико-семантическую группу названий, указывающих на происхождение от другого народа (Ванядыри (Фаяндыри) - «лесные яндыри» (предки восходят к юкагирскому этническому пласту), Нгомде (южносибирский этнический пласт), Око (род долганского происхождения), Тидирисы (происходят от тундровых юкагиров), Тонида (предки рода имеют энецкое происхождение).

Селькупская этнонимия отличается наличием большого числа этнических имен, этимологически восходящих к тотемам, среди которых специфическими для самодийской этнонимии являются несколько семантических типов: «духи» (ЛСГ 1) - Кайбангула - «люди-дьяволы горных болот»; «рыбы» - коссыль-гула - «окуневые люди»; «насекомые» - шиешгула (шула) - «люди-пауки».

В целом следует отметить сходство семантических моделей и путей номинации внутриэтнических подразделений нганасан, ненцев, энцев и селькупов.

Этнонимическая лексика обско-угорских (хантыйского и мансийского языков) языков также обнаруживает ряд общих и специфических черт. Совпадают лексико-семантические группы этнонимов с тотемической (кукин-тохленг сыр-хум (манс.) - «человек из рода предка-кукушки», кулун-ях (хант.) - «рыбный народ», махня-ях (хант.) - «люди-бобры», мэх-сир (хант.) - «род бобра», момы-сир (хант.) - «род медведя», нох-сир (хант.) -«род лося») и топонимической основой (Казым-ех (хант.) - «казымский человек», Косья-махум (манс.) - «косьвинский народ»).

Достаточно редкий для угро-самодийской этнонимии семантический тип «духи» представлен этнонимами и мансийского (Торум-кол-махум - «люди жилища Торума», Торум-сыр-махум, Торум-сыр-хум - «люди, человек рода Торума»), и хантыйского (Айпёх-игол-юнг-сур-ях - «народ из рода маленькой речки духа», Колон-игол-юнг-сур-ях - «народ из рода еловой речки духа», Онкул-игол-юнг-сур-ях - «серной речки духа народ», Туху-игол-юнг-сур-ях -«озерной речки духа народ») языков.

Общими для обско-угорских языков семантическими типами номинации являются: «отэтнонимное» наименование (Ернколмахум (манс.) - «народ ненецкого чума», Йорн-сыр (хант.) - «ненецкий род», йорн-хо (хант.) -«ненецкий человек»); «отфамильное название» (например, Вахрушевы (манс.), Гоголевы (манс.), Гришкины (хант.), Прасины (хант.) и другие).

К разряду специфических, национальных номинаций можно отнести наличие в хантыйской этнонимической подсистеме этнонимов семантического типа «поселение» (Вать-ях - «народ из города», Лоркур-хойят - «люди из селения Лопхари», Шишинг-ях, шишинг-хойят - «люди из селения Шишинги»), в мансийской - наименований, составляющих семантический тип «отпрозвищное название» (Сас-сипаль - «берестяные ножны», Нар-кусь - «облезшая парка»).

В целом семантическая типология угро-самодийской этнонимии отличается равномерностью распределения типов наименований в пределах отдельных ЛСГ, цельностью и завершенностью компонентов этнонимической подсистемы.

В заключении сформулированы основные выводы диссертационного исследования. Лексико-семантическая интерпретация угро-самодийской этнонимии дает ответы на несколько вопросов: 1) что явилось основой названия этноса, внутриэтнической этнографической группы; 2) каким образом этническое наименование соответствует реальному содержанию объекта номинации в его связи с другими объектами и реалиями. А также позволяет выяснить природу взаимоотношений этнонимических единиц, которые могут быть сведены к парадигматическим отношениям как в плане материального выражения, так и смыслового содержания. Такие отношения имеют системный характер, выявляющий смысловые связи лексических единиц, своеобразие семантических типов и группировок в их взаимодействии, условия и формы языкового выражения.

Лексико-семантические классы этнонимических единиц самодийских языков в целом сходны и отличаются лишь незначительно. Совпадают не только тематические классы этнонимических единиц (тотемические, территориальные, связанные с представлением о предке-богатыре, главе рода, антропонимические), что указывает на общность путей номинации, но оказывается подобным семантическое наполнение наименований. Семантика этнонимов хантов, манси, селькупов, энцев, ненцев и нганасан связана с отражением этнического образа, в структуру которого входят элементы представлений о внешности, территории (пространстве), мифологических или реальных предках.

Наиболее продуктивными можно считать ЛСГ, объединяющие наименования, восходящие к тотемам (64 этнонима), связанные с представлениями о предке-богатыре и главе рода (95 этнонимов), а также

соотносимые с апеллятивной лексикой (58 этнонимов) и с характеристиками членов рода (53 этнонима).

Анализ этнонимной лексики позволяет подтвердить гипотезу диссертационного исследования - этнонимы мансийского, хантыйского, нганасанского, ненецкого, энецкого и селькупского языков представляют собой, с одной стороны, национально специфический круг слов, с другой, -имеют ряд сходных черт, связанных с наличием этнонимических универсалий, отражающих общие для малочисленных народов Сибири мотивации при назывании внутриэтнических подразделений.

Основное содержание диссертации отражено в следующих публикациях автора:

1. Казьмина (Кручинина) А.В., Сенгепов А.М., Фролов Н,К., Хантыйский
народный географический термин // Энциклопедия «Югория». Т.3. Ханты-
Мансийск, 2000. С. 215 .

2. Кручинина А.В. Общие черты в этнонимиии мансийского, хантыйского
и селькупского языков // Славянские духовные традиции в Сибири. Тюмень,
2002. С. 65-68.

3. Кручинина А.В. Отражение этнического образа как части
национальной картины мира в этнонимии народов Тюменского Севера //
Сибирская Пушкиниана. Тюмень, 2003. С. 151-157.

4. Кручинина А.В. Эндогенные и экзогенные этнонимы обских угров и
самодийцев как этнически консолидированных народов // Человек и
Вселенная. С-Пб., 2003. С. 68-83.

5. Кручинина А.В. Социум и этническое имя: связь и динамика развития
// Актуальные вопросы лингвистики. Тюмень, 2003. С. 30-33.

6. Кручинина А.В. Некоторые принципы этнической номинации,
характерные для обозначения самодийско-угорских народов русской
администрацией (в печати).

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Постановка проблемы и актуальность темы исследования. Феномен творческого процесса принадлежит к вечным объектам науки об искусстве, языки описания которого бесконечно изменчивы. Только в ХХ веке появились такие категории для его осмысления, как творческий метод писателя, творческое поведение, а в последнее время всё громче заявляет о себе понятие «литературная стратегия писателя», отражающее, очевидно, процесс коммерциализации литературы. «Сложность положения современного литературного критика, - по замечанию М.Берга, с которым нельзя не согласиться, - заключается в том, что он по старинке пытается анализировать «стиль автора», «текст произведения», в то время как анализировать имеет смысл стратегию художника… Поэт в России теперь действительно больше чем поэт, потому что он ещё и режиссёр своей судьбы, и автор своей стратегии»¹.

Закономерно, что в современной науке новый статус получило социологическое изучение литературы (М.Берг, Л.Гудков, Б.Дубин, Н.Зоркая, А.Рейтблат, В.Страда, Ю.Левада, А.Левинсон и др.), на новом уровне осмысляется связь литературы и общества, позволяющая говорить о реальном функционировании произведения, например, через анализ путей и способов достижения успеха, выявление форм взаимодействия писателей, издателей, критиков, исследователей и читателей. Этим обусловлена актуальность темы нашей диссертации, посвящённой реконструкции различных типов литературных стратегий современных писателей.

Актуальность диссертационного исследования связана также с новым взглядом на региональную (тюменскую) литературу. Мы впервые предпринимаем попытку проанализировать произведения В.Строгальщикова и М.Немирова с точки зрения особенностей их функционирования в современной литературе и воссоздать литературные стратегии писателей, показав их связь с текстом.

В русле литературоведческой регионалистики в Тюменском государственном университете сложилась традиция изучения литературы Тюменского края (Л.Г. Беспалова, Л.В. Полонский, В.А. Рогачёв, Н.А. Рогачёва, Е.Н. Эртнер, Н.Н. Горбачёва, Г.И. Данилина, О.К. Лагунова, С.А. Комаров, Ю.А. Мешков, А.М. Корокотина, Л.И. Крекнина и др.). Однако необходимо отметить, что почти все названные исследователи тюменской литературы изучают прежде всего так называемую серьёзную литературу, ориентирующуюся на традиции высокой русской и советской классики. Практически никто из них не включает в массив изучаемых текстов литературные произведения, представляющие массовую и сетевую словесность - явление 1990-х годов. Сегодня, впрочем, очевидно, что без этих направлений в развитии современной литературы невозможно понять

¹ Берг М. Гамбургский счёт // Новое литературное обозрение. 1997. №25. С.117.

особенностей её нынешнего этапа. Поэтому мы решили сделать материалом своего исследования произведения писателей, представляющих новые процессы и тенденции в тюменской (в целом - в русской) литературе -массовую литературу (В.Строгальщиков) и неофициальную литературу, становящуюся сетевой словесностью (М.Немиров).

Объектом исследования являются произведения «Слой-1,2,3», «Край» В.Строгальщикова и «Большая тюменская энциклопедия» М.Немирова. Наш выбор, при всей его очевидной субъективности, обусловлен неизученностью текстов как с точки зрения поэтики, так и функционирования этих произведений в читательском сознании. Кроме того, жизнь и творчество этих писателей связаны (хотя и по-разному) с региональной литературой и столицей, с выходом на общероссийский уровень. Оба писателя, на наш взгляд, добились (каждый по-своему) столичного успеха и, следовательно, общероссийского признания.

Предметом исследования в диссертации являются литературные стратегии писателей В.Строгальщикова и М.Немирова, рассмотренные в их текстовом и внетекстовом пространстве.

Цель исследования состоит в том, чтобы осуществить реконструкцию различных типов литературных стратегий современных писателей: успешного провинциального писателя, «работающего» в пространстве массовой литературы (В.Строгальщиков) и некоммерческого писателя, существующего между провинцией, столицей и мировой паутиной, между книжной и сетевой словесностью (М.Немиров).

Исходя из цели, мы формулируем задачи исследования:

1) обозначить категории исследования литературной стратегии писателя
(язык описания) на основе анализа работ, посвящённых проблеме
литературного успеха и литературной репутации писателя;

2) описать литературные стратегии писателей, создающих свои
произведения в поле коммерческой и некоммерческой литературы;

3) выявить элементы текстовой и внетекстовой стратегий писателей,
обусловливающие характер функционирования их произведений в обществе.

Теоретико-методологическая основа диссертации. В работе мы опираемся на опыт отечественного литературоведения в изучении литературных стратегий писателей. В основу нашего исследования положены идеи Л.Гудкова, Б.Дубина, А.Рейтблата, М.Берга, В.Страды, Н.Зоркой, Ю.Левады, М.Самохиной, С.Козлова, О.Седаковой, М.Абашевой, В.Бакштановского и др.

Мы предлагаем следующее рабочее определение литературной стратегии - это писательское поведение, направленное на достижение успеха и проявляющееся в произведении, его структуре.

Обобщая отечественный опыт интерпретации и изучения литературной стратегии писателя через категорию успеха, мы выделяем два аспекта: текстовый и внетекстовый, исследуем их проявление и взаимодействие. С

этим связана техника анализа (методика исследования) в работе. Анализ литературной стратегии писателя осуществляется нами в два этапа:

1) при изучении текстового пространства стратегии мы анализируем
поэтику произведения с точки зрения её воздействия на читателя. М.Бахтин
писал в этом случае о «факторах художественного впечатления»: жанр,
герой, субъектная организация текста, повествовательные формулы и типы
повествования (линейное/нелинейное), сюжет, композиция, смешение
стилей, языковая игра, гиперавтор, виртуальность, гипертекст и т.д.;

2)               при изучении внетекстового пространства стратегии писателя мы
изучаем «продвижение» произведения на книжный рынок, к читателю и его
функционирование     в     обществе:     выбор    издательства,     пиар-акции,
выступления   автора   в   средствах   массовой   информации,   референтные
группы, участие в книжных ярмарках и выставках, презентации книги,
оформление издания, победа в литературных конкурсах, литературный успех
и т.д.

При осмыслении истории представлений о литературном успехе мы опираемся на работы Д.Лихачёва (Развитие русской литературы 10-17 веков. М., 1973), А.Панченко (Русская культура в канун петровских реформ. М., 1984), Г.Потаповой («Все приятели кричали, кричали…». М.,1995), Т.Гриц и В.Тренина (Словесность и коммерция. М., 1929), Б.Эйхенбаума (В ожидании литературы, 1924), И.Розанова (Литературные репутации. М., 1980), А.Рейтблата (Как Пушкин вышел в гении. М., 2001), Ю.Лотмана (Культура и взрыв. М., 1992), М.Берга (Гамбургский счёт, 1997), М.Абашевой (Литература в поисках лица (русская проза в конце ХХ века: становление авторской идентичности). Пермь, 2001) и др.

При описании литературной стратегии массового писателя, а соответственно формульной литературы, мы обращаемся к трудам Ю.Лотмана, А.Зверева, Дж.Кавелти, К.Теплиц, М.Адамович, В.Хализева, А.Долгина, М.Литовской, Б.Дубина, Л.Гудкова, Н.Мельникова и др. В своём понимании постмодернистской и сетевой литературы мы опираемся на работы И.Ильина, И.Скоропановой, В.Курицына, М.Липовецкого, И.Смирнова, М.Эпштейна, А.Андреева, С.Корнева, В.Линецкого, А.Ваганова, О.Дедовой, О.Баранова, А.Парамонова и др.

Основные результаты исследования, обладающие научной новизной.

1. В диссертации впервые тюменская литература изучается с точки
зрения реконструкции литературных стратегий писателей, для чего
обосновывается возможная техника анализа стратегий современных авторов,
включающая текстовый и внетекстовый аспекты.

2. В работе выявлено, что стратегия В.Строгальщикова связана с полем
массовой литературы. Это коррелирует с поэтикой его произведений (выбор
жанра триллера, а также героя, сюжета, тематики и проблематики в их
региональном аспекте).

3. В исследовании установлено, что внетекстовая стратегия
В.Строгальщикова строится по формуле: из провинции в столицу и обратно,

что позволило автору завоевать своего читателя (увеличить референтную группу) не только на региональном, но и общероссийском книжном рынке массовой литературы.

4.       Текстовая    стратегия    М.Немирова    предстаёт    как    соединение
различных      художественных      практик      (сетевой,      классической      и
постмодернистской), совмещение которых определяет стилевую эклектику
«Большой тюменской энциклопедии»: сочетание в поэтике произведения
пародийности,     цитатности,     гипертекстуальности,     мультимедийнос^ти,
интерактивности и др.

5.       В   работе   обосновывается   внетекстовая   стратегия   М.Немирова,
которая   осуществляется   по   формуле:   между   провинцией,   столицей   и
всемирной   паутиной.   Перемещение   «БТЭ»   из разряда самиздатовских
текстов в ряды постмодернистской и сетевой литературы с их официальным
статусом позволило автору реализовать новые проекты    и одновременно
расширить свою референтную группу, то есть соединить в литературной
стратегии представления о творческом процессе и форме функционирования
своих произведений.

6.       В диссертационном исследовании тюменская литература впервые
предстаёт как явление геторогенное и полицентричное, включающее в себя
не только   так   называемые   «серьёзные»   тексты   (ориентирующиеся   на
традиции    реализма    XIX-ХХ    веков),    но    и    произведения    массовой
(коммерческой) и сетевой словесности.

На защиту выносятся следующие положения.

1. На   уровне   функционирования текстов,   их   выхода   к   читателю
гетерогенность    современной    тюменской    литературы    проявляется    в
соединении и взаимодействии коммерческой и некоммерческой стратегий
писателей,   представляющих   собой   современные   версии   традиционных
стратегий: «поэт-учитель», придворный и коммерческий художник.

2.       Стратегия    В.Строгальщикова    складывается    в    поле    массовой
литературы. Автор создаёт серию политических триллеров о приключениях
региональной властной элиты, которые строятся по формуле: герой своего
времени      (журналист,      политик,      банкир),      призванный     защищать
гуманистические ценности и действующий в опасных для жизни ситуациях.
Формула политического триллера, написанного на так называемом местном
материале,   во многом предопределила круг читателей и пространство
функционирования    произведений    в    тюменской    и    общероссийской
литературе.

3. Выстраивая внетекстовую стратегию, В.Строгальщиков использовал
различные средства для «продвижения» книги к читателю, но успешной его
стратегию в поле коммерческой культуры сделала победа в московском
конкурсе «Российский сюжет» (2002) и, как следствие, контракт со
столичным издательством «Пальмира». Референтная группа писателя -
массовый читатель, предпочитающий остросюжетную прозу другим жанрам
формульной литературы.

4. Стратегия некоммерческого писателя М.Немирова связана с его
изначальной ориентацией на неофициальное искусство. Автор создаёт
произведение, рассказывающее о становлении тюменской «андеграундной»
культуры, используя для этого художественные «парадигмы» классической,
постмодернистской и сетевой литературы, что определяет пространство
функционирования его произведений и референтную группу.

5.       Внетекстовая   стратегия М.Немирова   складывается   на   границе
реальности    (Тюмень   -   Москва,    Санкт-Петербург)    и    виртуальности
(Интернет). Специфика существования «Большой тюменской энциклопедии»
в этих пространствах связана с её текстовым аспектом. Книга долгое время
была     произведением     самиздата.     Сотрудничество     М.Немирова     со
столичными     художественными     кругами     (М.Гельманом,     Митьками,
издательством «Красный матрос», «Русским журналом», сайтом «ЛЕНИН» и
др.) определило дальнейшее творческое поведение писателя, разместившего
«БТЭ»   в   Интернете   и   создавшего   там   новые   виртуальные   проекты.
Референтную    группу    М.Немирова    составляют    читатели,    владеющие
современными художественными языками, предпочитающие «серьёзную»
литературу так называемого авангардного направления.

Апробация главных разделов диссертации состоялась: 1) на международной конференции «Постмодернизм и судьбы художественной словесности на рубеже тысячелетий» (Тюмень, 16-19 апреля 2002); 2) на региональной научной конференции «Город как культурное пространство» (Тюмень, 20-21 февраля 2003); 3) на всероссийской научной конференции «Региональные культурные ландшафты: история и современность» (Тюмень, 20-22 апреля 2004). Кроме того, результаты исследования использовались автором в ходе чтения спецкурса «Интерпретация феноменов современной массовой культуры» на филологическом факультете ТюмГу.

Результаты исследования обсуждались на заседаниях кафедры истории русской литературы Тюменского государственного университета (2002-2004). Основные положения диссертации освещены в пяти публикациях.

Практическая значимость работы состоит в том, что её основные положения и выводы могут быть использованы в вузовском (как в общих, так и специальных курсах) и школьном преподавании русской литературы, а также теории литературы и литературного краеведения.

Структура и объём работы. Диссертация состоит из введения, трёх глав, заключения, библиографического списка и приложения. Диссертация изложена на 230 страницах, список литературы содержит 309 наименований.

В приложении предлагаются результаты зондажного исследования читательской культуры тюменцев, проведённого в октябре 2001 - январе 2002 гг. в рамках финансирования по гранту Губернатора Тюменской области «Тюменец как читатель: классическая, массовая и элитарная литература в жизни современного горожанина».

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается актуальность темы исследования, формулируются его цель, задачи, научная новизна, положения, выносимые на защиту, обосновывается его методологическая база и практическая значимость.

В первой главе «Литературная стратегия писателя как проблема современной науки» раскрывается связь между понятиями успех, репутация, слава и стратегия писателя. Для этого рассматриваются научные работы, посвящённые их осмыслению, выделяется традиция исследования, реконструируется история литературных стратегий в русской культуре с точки зрения современной науки. С опорой на выявленные параметры изучения стратегии писателя и виды стратегий в отечественной литературе обосновывается категориальный аппарат (язык описания), позволяющий реконструировать писательское поведение современных авторов на уровне текстовой и внетекстовой стратегии.

В первом параграфе «Традиция изучения литературной стратегии писателя в отечественном литературоведении», основываясь на работах, посвящённых осмыслению таких категорий, как успех, литературная репутация (Б.Дубин, М.Берг, А.Рейтблат, И.Розанов, О.Седакова, М.Абашева, Л.Гудков, Г.Потапова, С.Козлов, Д.Пригов и др.), мы выделяем составляющие литературной стратегии писателя. Кроме того, обосновываются понятия, с помощью которых происходит исследование литературной стратегии автора.

В настоящее время стратегия, на наш взгляд, - одна из наиболее востребованных в отечественной филологии категорий, основная задача которой - описание функционирования языка и литературы в обществе. В литературоведческих исследованиях, где встречается это понятие, в большинстве случаев оно, к сожалению, не расшифровывается. В западной традиции (например, А.Виала) понятие писательской стратегии обозначает действия автора, направленные на изменение его социального статуса.

В отечественной науке понятие стратегии связано с социологией литературы, ставшей особенно актуальной в нашей стране в конце 1980-х -начале 1990-х годов. Так, М.Берг исследует «авторские стратегии», под которыми понимает присвоение и перераспределение ценностей в поле литературы, при этом поэтика текста, с его точки зрения, является одной из составляющих стратегии.

Чаще всего учёные описывают литературную стратегию через категорию успеха. Успех в работах литературоведов - особые достижения на поле литературы. Но успеха не существует самого по себе. Поэтому исследователи говорят о наличии в обществе неких социальных (референтных) групп, которые и определяют успешность того или иного писателя. Они порой даже не имеют названия, но способны влиять на оценку произведений писателя, наделять его символическим капиталом или, напротив, лишать такового. В роли таких референтных групп могут

выступать различные «институты» - журналы, издательства, литературные фонды, премии и просто читатели. При этом сам автор, как полагают литературоведы, - тоже член референтной группы. Он может влиять на функционирование произведения в группе, на его оценки и интерпретации либо же занимать пассивную позицию в отношении своих текстов.

В зависимости от творческой установки автора внутри литературного поля обычно складывается его репутация (содержание текстов, социальная и литературная позиции). Если писатель заинтересован в улучшении своей репутации, то он предпринимает некие действия и занимает определённую позицию в поле литературы. Таким образом, литературная стратегия в современной науке понимается как направленное писательское поведение, ведущее к достижению успеха и проявляющееся в поэтике произведения.

В литературной стратегии мы выделяем два аспекта - текстовый и внетекстовый. Под текстовой стратегией мы понимаем использование автором некоторых приёмов (на уровне поэтики), направленных на «овладение» сознанием читателя. Внетекстовая стратегия - совокупность действий писателя, целью которых является присвоение символического капитала.

В параграфе втором «Эволюция представлений об успехе и виды литературных стратегий писателя в русской культуре» мы осмысляем историю литературных стратегий в русской культуре (Т.Гриц, В.Тренин, Б.Эйхенбаум, И.Розанов, Д.Лихачёв, Ю.Лотман, А.Панченко, Г.Потапова, А.Рейтблат, Б.Дубин, М.Берг, М.Абашева и др.). При этом мы не ставим своей целью систематизировать все историко-культурные работы, в которых рассматривается феномен литературного успеха писателя, а лишь описываем (реконструируем) основные варианты литературных стратегий, существующих в истории культуры.

Первой, «единственно настоящей стратегией успеха», по словам М.Берга, признаётся стратегия, в основе которой - так называемый «гамбургский счёт». Эта стратегия проявляется ещё в древнерусской литературе, в которой писатель, как пишет Д.Лихачёв, был выразителем божественного голоса, а никак не собственной воли. Отсюда сакральное отношение к слову. В дальнейшем эта стратегия укрепила свои позиции, став основной в истории русской литературы. Писатель взял на себя функции учителя, «властителя дум», посредника между читателем и божественным творческим актом. Главным критерием успешности писателя в этой стратегии является эстетическая оценка его произведения. Это объясняет позицию, занимаемую авторами в отношении своих книг. Её можно было бы назвать пассивной в том плане, что такие произведения не содержат очевидной и прямой ориентации на читателя, они создаются художником прежде всего для «самовыражения».

Второй основной стратегией, которую мы выделили на основе историко-культурных работ, является стратегия «придворного поэта». Она складывается в период становления Российской государственности, поэтому

основным критерием успешности писателя выступают его взаимоотношения с властью. Автор обычно наделяется символическим капиталом (государственные премии, публикация, издание сочинений и т.п.), который при желании может трансформировать в экономический. Однако эту стратегию нельзя трактовать однозначно. Многие произведения, созданные в её границах, получили в дальнейшем высокую эстетическую оценку потомков (М.Ломоносов, Г.Державин, В.Жуковский и др.). Хотя возможен и другой вариант, когда вместе с политической ситуацией изменяется и отношение к художественным текстам (как, например, произошло в 1980-е -1990-е годы).

Третьей литературной стратегией в русской культуре является стратегия, которую в ХХ веке стали называть «коммерческой». Она ориентируется на потребности массового потребителя и на быстрый успех у читателя. Окончательно эта стратегия сформировалась в начале 1990-х годов, когда в литературе появилось такое явление, как формульная литература в её нынешнем виде. Гарантом успеха здесь выступают тиражи книг, гонорары, приглашения на презентации, разного рода светские мероприятия, количество упоминаний в прессе и т.п.

Литературные стратегии современных авторов в сути своей (по сравнению с традиционными) существенно не изменились, пожалуй, только оппозиция коммерческий - некоммерческий писатель стала более ощутимой, что вызвано прежде всего переменами в поле литературы: ориентацией на читателя и сменой отношения к писательскому труду. Таким образом, выбор одной из форм поведения определяет как внетекстовую стратегию (продвижение литературы к читателю), так и структуру произведения (поэтику).

Глава вторая «Из провинции в столицу и обратно: литературная стратегия В.Строгальщикова» посвящена описанию литературной стратегии писателя, «работающего» в поле массовой литературы, в её текстовом и внетекстовом аспектах. С этой целью обнаруживается и раскрывается связь элементов поэтики писателя (жанр, герой, сюжет, тематика, мотивы и т.д.) с его действиями, направленными на «продвижение» произведения к читателю, на книжный рынок.

В первом параграфе «Стратегия писателя в массовой литературе», исходя из выявленных исследователями массовой литературы (Ю.Лотман, Дж.Кавелти, К.Теплиц, В.Хализев, Б.Дубин, А.Зверев, Л.Гудков, А.Долгин, М.Литовская, Н.Мельников и др.) элементов поэтики, мы обозначаем категории и принципы описания стратегии коммерческого писателя, определяя, какие критерии делают его стратегию успешной.

В первом разделе «Феномен массовой литературы и стратегия писателя» мы прослеживаем некоторые из этапов становления понятия массовая литература в русской культуре, выделяя типообразующие черты формульной литературы.

В России массовой литературой, по словам В.Хализева, долгое время называли всё то, что противопоставлялось классике, «высокому» искусству. Отношение несколько изменилось после публикации работ Ю.Лотмана и Дж.Кавелти, рассматривающих массовую литературу как явление амбивалентное, несущее в себе, с одной стороны, негативные, с другой, -позитивные свойства. Опираясь на работы исследователей, мы выделяем следующие черты массовой культуры: 1) быстрота потребления продукции и, как следствие, высокая конкуренция в этом поле литературы; 2) функционирование вне сферы деятельности «серьёзных» изданий и критиков, хотя эта черта в последнее время претерпевает изменения; 3) специфика поступления книг к читателю: посредством «технических приёмов» (Л.Гудков) - серийность, имидж автора и т.д.; 4) стереотипность сюжетов, героев, тематики; 5) отработка основных социальных кодов (нравственных ценностей); 6) развлекательная, компенсаторная функция.

На знании поэтики формульной литературы основано большое количество трактатов для начинающих авторов (например, А.Цукерман «Как написать бестселлер: рецепт приготовления суперромана, которым будут зачитываться миллионы», 1997), помогающих, с нашей точки зрения, коммерческому писателю выстроить свою текстовую и внетекстовую стратегию.

Во втором разделе «Русский триллер на фоне теории жанра» мы, проанализировав работы, посвящённые исследованию поэтики триллера (М.Адамович, С.Чупринин, М.Липовецкий, С.Безобразов, А.Курчаткин, А.Ранчин, Д.Петров и др.) и близкого к нему боевика (Б.Дубин), а также художественные тексты, названные триллерами издательствами, их выпустившими (А.Щёлоков «Уничтожить Израиль», Е.Кукарин «Долгая дорога в преисподнюю», А.Ольбик «Промах киллера» и др.), выделяем основные элементы поэтики жанра. Кроме того, обозначаем элементы внетекстовой стратегии массового писателя.

Триллер, по мнению М.Адамович, появился в России в 1990-е годы, но в литературоведении до сих пор нет чёткой, «застывшей» формулы жанра. Его российские корни исследователи находят в волшебной сказке, что во многом определяет восприятие этих произведений читателями (референтной группой).

Ключевой фигурой триллера является герой - особенная, неординарная личность. Это человек со сложившейся системой ценностей, обладающий собственной точкой зрения на окружающий его мир. Функция героя в тексте - указать другим, что нужно делать, поскольку он - центр действия в произведении, его совет или участие являются движущей силой сюжета.

В основе сюжета триллера обычно некая тайна, интрига, которую должен разгадать главный герой. Поэтому все сюжетные линии в триллере сводятся к ситуации «на грани жизни и смерти» (А.Цукерман).

Важное место в поэтике жанра занимает организация пространства и времени, которые обычно дискретны, неоднородны по своей сути. Почти

всегда в триллере есть ценностный «верх» и «низ». Герой много путешествует, что обусловлено сюжетом. В тексте присутствует несколько временных пластов - документальный, сюжетное время и внутреннее пространство героя. Неотъемлемой частью триллера является топика «философских робинзонад» (Б.Дубин). Включение в повествование подобных рассуждений можно считать выражением авторской позиции, а также стремлением сблизиться с читателем.

Ориентация на читателя - одна из главных составляющих стратегии массового писателя, в частности, её внетекстового аспекта. Важную роль в формировании писательской стратегии играет выбор издательства, поскольку чаще всего именно оно занимается «продвижением» произведения на книжный рынок. Оно разрабатывает дизайн обложки книги, определяет целевую аудиторию, организует рекламную кампанию, устраивает презентации: чем «громче» будет выход книги, тем чаще её будут покупать.

В пространстве массовой литературы активную позицию занимает и сам писатель, выступающий в роли интерпретатора своих произведений. Итак, литературная стратегия коммерческого автора направлена, в первую очередь, на достижение успеха, а следовательно, признания, славы, больших писательских гонораров и тиражей книг. Успех текстовой стратегии в этом поле во многом зависит от жанровой принадлежности произведения, а значит, от героя, сюжета и т.д. Исключительная роль отводится референтной группе, поскольку именно читательские оценки (символический капитал) являются основным критерием успешности писателя в этом поле.

Второй параграф «Текстовая стратегия В.Строгальщикова» представляет собой опыт реконструкции в рамках охарактеризованной нами литературной стратегии массового писателя стратегии В.Строгальщикова в трилогии «Слой» и романе «Край».

В первом разделе «Политический триллер: тюменская версия. «Слой-1» (1996)» мы анализируем жанровую поэтику первого в рамках тюменского текста политического триллера, выделяя элементы текстовой стратегии.

Политическим триллером мы называем триллер, в котором политическая тематика и проблематика становится основной. В «Слое-1» предметом изображения являются «приключения» властной региональной элиты, жизнедеятельность которой во многом обусловлена политической ситуацией в стране. На примере небольшого провинциального города писатель раскрывает механизмы взаимодействия (иерархические связи внутри системы) человека и власти. Первым «слоем», подвергшимся детальному анализу, становится власть массмедиа, манипулирующая сознанием людей.

В романе три главных героя (журналист Володя Лузгин, банкир Серёга Кротов и политик Виктор Слесаренко), что определяет существование трёх самостоятельных сюжетных линий. Они объединены общей целью, скрытой от персонажей, - остаться в живых. В плане организации повествования

мотивы утаённости, секретности отсылают к воображаемой аудитории. Можно сказать, что это закодированная в тексте фигура «читателя».

Возможно, произведение не получило бы известности, если бы не было написано на местном (тюменском) материале; топографические реалии, фамилии чиновников, события регионального масштаба и т.п. - всё это способствует погружению читателя в атмосферу текста, а также создаёт ощущение причастности к происходящему.

Герои «Слоя-1» принадлежат к элите, «сливкам» местного общества, представляют высший региональный уровень финансовых и властных структур. Роман В.Строгальщикова рассказывает о времени, когда общество ещё не утратило утопических постсоветских надежд. В этой ситуации герои триллера - ведущие герои новой русской истории. Три «титана» (деньги, политическая и информационная власть), которые должны создать новый мир, новую страну.

Среди трёх основных действующих лиц произведения особое место занимает Володя Лузгин. Помимо того, что он - любимый персонаж автора, своего рода alter ego писателя, Лузгин осуществляет в тексте все сюжетные связи. Это выглядит закономерным, так как в самой российской реальности «смутного», переходного времени именно журналист становится центральной фигурой, одним из главных кукловодов в политико-финансовом театре.

Кульминационной для всех сюжетных линий романа становится знакомство героев с депутатом Луньковым, который превращается в их искусителя. В результате в триллере появляется ещё и внутренний конфликт. Герои должны решить, поступиться ли им своими принципами ради спасения собственной жизни? В финале романа остаётся множество вопросов, на которые автор будет отвечать в следующей книге.

Во втором разделе «Политический менеджмент в триллере. «Слой-2» (1997)» мы рассматриваем продолжение приключений героев В.Строгальщикова, отслеживая изменения в текстовой стратегии писателя.

Тема выборов как центральное сюжетное событие потенциально содержит в себе множество острых коллизий, человеческих страстей, ставит героев в ситуацию на грани жизни и смерти, то есть обусловливает «коммерческий потенциал книги» (А.Цукерман); позволяет В. Строгал ьщикову создать коллективный портрет современной региональной элиты.

В романе можно выделить три основных географических пространства, заданных сюжетом: Тюмень, Сургут и Москва. При описании места действия основное внимание уделяется знаковым пространствам, хотя есть и общие виды города (ориентация на «своего» читателя).

Создаётся в романе и образ новой России. В.Строгальщиков усложнил его по сравнению со «Слоем-1». В «Слое-2» региональные проблемы приобретают глобальный, всероссийский характер. Иллюзии, надежды на светлое будущее улетучились, а вместе с ними и радужное представление о

властях. Поэтому на первый план выходят различные пиар-технологии и способы управления сознанием и не только. Таким образом, можно говорить о том, что роман В.Строгальщикова посвящён управленческим технологиям, нашедшим достойное применение в политике. Наилучшим их воплощением стали губернаторские выборы.

В «Слое-2» три основных сюжетных линии, которые, развиваясь параллельно, пересекаются на событийном уровне. На этот раз В. Строгальщиков ключевой фигурой делает Сергея Кротова, что, безусловно, связано прежде всего с его профессиональной деятельностью. Выборы - всегда большие деньги, кому же, как не «банкиру от бога», играть в них первую скрипку.

Писатель изображает механизмы взаимопроникновения власти и криминала в новой российской реальности. В результате в триллере появляется два ключевых образа, связанных с криминалом, - «криминал во власти» (Юра и «москвичи»-пиарщики) и бандиты (бригада Андрея) - и те, и другие одинаково опасны.

Как и в предыдущем романе, герои оказываются перед нравственной дилеммой, но вновь одерживают победу над силами зла, сохраняя верность своим жизненным принципам. В этом, как мы полагаем, их привлекательность для читателя.

В третьем разделе «Производственно-политический триллер. «Слой-3» (1999)» мы выявляем новые элементы текстовой стратегии писателя.

В последней части трилогии герои В.Строгальщикова проходят огонь, воду и медные трубы (большие деньги, власть и всё, что она даёт, проверку на прочность дружбы, предательство, «любовь» и т. д.), пытаясь разрешить в одном маленьком городе проблемы, стоящие перед целым государством. Они чувствуют себя супергероями, которые всё могут. Так им кажется.

На примере мэрии В.Строгальщиков изображает закулисные интриги, которые происходят во властных структурах. Интриги усиливаются тем, что описываемые события развиваются на фоне предвыборных баталий, которые становятся основой сюжета.

Писатель расширяет художественное пространство произведения, не акцентируя внимание на описании города. В отличие от предыдущих частей трилогии, в «Слое-3» описание места действия сведено к минимуму. Автор даёт лишь отдельные элементы интерьера.

В третьем романе образ криминальной России занимает ключевое место. Криминал предстаёт здесь как упорядоченное, чётко организованное «предприятие» с подходящим названием - «Система». «Система» - вершина криминальной элиты, куда входят все формы власти. Таким образом, героям В.Строгальщикова предстоит сразиться с очень серьёзным противником, к услугам которого все виды оружия (информация, власть, деньги).

В «Слое-3» автор в очередной раз показал несовершенство государственной системы, власти, её сращённость с криминалом и миром больших денег. В третьей «серии» герои выходят на новую битву с

«чудовищем», победить которого всё сложнее. В триллере индивидуальные черты героев претерпевают некоторые изменения: появляется цинизм, пока что граничащий с человечностью. Это оставляет шанс на их спасение, а читателю даёт надежду на лучшее будущее.

В четвёртом разделе «Смешение жанров в триллере «Край» (2003)» мы рассматриваем последний (на сегодня) роман Строгальщикова, анализируем эволюцию жанровой поэтики в его творчестве, делаем выводы по изучению текстовой стратегии автора.

В «Крае» В.Строгальщиков соединяет две жанровые традиции -триллер и антиутопию. Это позволяет ему «раскрутить» сюжет нового произведения, используя, в принципе, те же художественные приёмы, что и раньше. Он ставит «мир» (Тюменскую область) и героев произведения перед выбором, гранью, за которой пустота. Перейти её или нет - основной вопрос, решаемый действующими лицами произведения. Ответ лежит в сфере нравственных категорий, поэтому закономерно появление в книге нравственного конфликта.

В «Крае» писатель продолжает описывать приключения одного из своих литературно-сериальных героев - журналиста Володи Лузгина. Отношение Лузгина к своей профессии позволяет раскрыть характер героя, его внутренний мир. Этот род деятельности значительно облегчает выполнение персонажем своей функции в тексте - посредника (между воюющими сторонами, читателем и правдой и т.д.). Кроме того, безусловно, выбор в качестве главного действующего лица журналиста связан с самой реальностью, в которой роль средств массовой информации постоянно растёт. В результате возникает мотив персональной ответственности журналиста перед зрителем или читателем. Этим обусловлен возникающий в тексте образ войны. Владимир Лузгин (как и читатель) черпает сведения о войне из средств массовой информации, поэтому его представления не соответствуют действительности (нереальность, вымышленность происходящего - лейтмотив романа).

Присутствие в тексте одного главного героя усиливает такой характерный для массовой литературы приём, как соотнесение, идентификация персонажа с читателем, что опять же работает на ключевую идею книги (поэтика жанра антиутопии) - «предупреждение об опасности».

В последнем романе немаловажную для сюжета и раскрытия внутреннего мира героев имеет пространственно-временная характеристика триллера. Пространство в произведении, на наш взгляд, является символичным. Строгальщиков делает его практически безликим, что должно подчеркнуть ужас, разрушительный характер происходящего, создать чувство незащищённости действующих лиц. Сохраняется противопоставление провинция - столица, хотя непосредственно тюменских реалий в этом триллере немного. Очевидно, это связано с тем, что книга была написана с ориентаций не только на тюменского читателя. Тем более, если учесть тот факт, что выпущена она была московским издательством. В

целом же пространство города расширяется до планетарного, что отражено в заглавии книги.

Поскольку В.Строгальщиков пишет антиутопию, то в романе почти нет чётких временных указателей (документального временного плана). Все описываемые реалии в основном относятся к антиутопическому будущему. Впрочем, автор обращается и к проблемам современной Тюменской области, что позволяет предположить, что писатель делает расчёт на знание читателем «местных» проблем, хотя, в принципе, они универсальны для всей России.

В конце второго параграфа второй главы нами подводятся итоги изучения текстовой стратегии В.Строгальщикова.

В третьем параграфе «Стратегия провинциального писателя: от рукописи к книге» мы реконструируем внетекстовый аспект литературной стратегии В.Строгальщикова.

Стратегия писателя первоначально складывается в пространстве тюменской литературы. До выхода произведений в свет обычно отрывки из его книг появлялись в ведущих региональных газетах. Здесь же публиковались интервью с писателем, который в этом случае выступал интерпретатором своих книг. Кроме того, автор неоднократно выступал на так называемых встречах с читателями.

Важную роль в достижении успеха на поле массовой литературы сыграло в жизни писателя участие в конкурсе «Российский сюжет», где он занял одно из призовых мест. После победы В.Строгальщиков заключил с издательством «Пальмира» договор о публикации всех своих произведений и их «продвижении» на книжный рынок. Все рекламные кампании издательства строятся, в принципе, по одной схеме: презентация книги на сайте «Пальмиры», здесь же можно прочитать отрывок из любой книги автора и заказать её в Интернет-магазине. Кроме того, писатель участвует в различных книжных выставках-ярмарках, даёт интервью и т.д.

Примечательным в стратегии В.Строгальщикова является тот факт, что после столичного успеха автор стал одним из самых востребованных и узнаваемых людей города Тюмени. Это позволяет нам утверждать: чтобы быть замеченным читающей публикой, местным истеблишментом, нужно выходить на столичные книжные рынки, так как интерес к региональному писателю прямо пропорционален интересу к нему в столице, количеству упоминаний в прессе и на телевидении.

В.Строгальщиков, на наш взгляд, осуществил литературную стратегию успешного коммерческого писателя, достигшего общероссийской известности благодаря расширению пространства своей референтной группы (массового читателя, интересующегося остросюжетной литературой), которая из сообщества провинциальных читателей становится читателем столичным и общероссийским.

Глава третья «Между провинцией, столицей и всемирной паутиной: литературная стратегия М.Немирова» посвящена реконструкции текстового и внетекстового аспекта стратегии писателя, «работающего» на поле некоммерческой литературы, что, в частности, определяет некоторые особенности функционирования его произведений.

В параграфе первом «Литературная стратегия некоммерческого писателя» мы описываем возможные варианты стратегии некоммерческого автора.

Стратегии писателей, создающих свои произведения в русле некоммерческой литературы, разнообразны и зависят прежде всего от того, к какому направлению принадлежат автор. Опираясь на идеи теоретической главы, мы рассмотрим лишь явления постмодернистской и сетевой литературы с точки зрения того, какой язык оказывается в распоряжении художника (М.Эпштейн, В.Курицын, И.Скоропанова, Т.Керимов, М.Берг, А.Андреев, О.Дедова, С.Корнев, М.Липовецкий, И.Ильин и др.).

Текстовая стратегия постмодернистского писателя основывается на понимании мира как сложной, многообразной «структуры», что находит отражение в поэтике текста. На первый план выдвигается ризоматическая модель (Ж.Делез, Ф.Гуаттари) восприятия реальности и, соответственно, организация произведения. Ризоматическая культура воплощает нелинейный тип связей. В результате в произведении исчезает чёткий смысловой центр, да и само понятие книги трансформируется.

Писатель обычно с подозрением относится ко всякого рода заявлениям о свободе, индивидуальности человека, так как вокруг него всегда большое количество разнообразных механизмов, и потому он часто оказывается «пленником языка». Идеи такого рода нередко приобретают в эстетике постмодернизма игровую форму, выступают основой для пародии. Пародированию могут подвергаться практически любые уровни поэтики текста.

Средством преодоления «ограниченности» текста является цитация, которая разрушает структурные и смысловые связи произведения, к чему, собственно, и стремятся постмодернисты. В оригинале же цитация умножает смыслы текста, оставляя их незавершёнными, поскольку происходит объединение своего и чужого сознания. В результате появляется ощущение бесконечной книги. Читателю (исследователю) остаётся включиться в интерактивную игру, которую для него придумал автор.

Процессы перекодировки, на наш взгляд, происходят с произведением, если его поместить в поле виртуальной словесности, в Интернет, где сочетаются различные художественные практики.

Традиционно в художественных текстах сетевой литературы исследователи (А.Андреев, М.Эпштейн, О.Дедова и др.) выделяют следующие основные свойства: гипертекст, автоматическую обработку текста (его динамичность), мультимедийность и т.д.

Сеть изменяет привычные отношения между автором и читателем. В виртуальном пространстве писатель получает возможность «творить» себя как знаковую фигуру (интерактивность): общаться с аудиторией, корректировать восприятие своих произведений, добавлять комментарии, введения и т.п. С этим связан такой элемент поэтики текста произведения, как фрагментарность.

Таким образом, текстовая стратегия некоммерческого писателя во многом обусловлена стоящими перед ним художественными задачами, которые, в свою очередь, отражают его позицию в поле литературы.

Внетекстовая стратегия некоммерческого писателя обычно складывается по тем же общим законам, что и массового: маркетинг, участие в выставках-презентациях («в кругу своих»), рецензии и т.п. Всем этим занимаются институты, ориентированные на некоммерческую литературу, -издательства, фонды, премии, конкурсы, специализированные Интернет-сайты и др. Главная цель этих организаций, с нашей точки зрения, -поддержать автора, наделить его символическим капиталом.

Во втором параграфе «Текстовая стратегия М.Немирова» нами осуществляется описание литературной стратегии писателя в её текстовом аспекте.

«Большая тюменская энциклопедия» (1995-2000) на фоне тюменской литературы - необычный текст, прежде всего благодаря отсутствию в нём традиционного сюжета - истории героя/ героев, существующих в конкретном пространстве и времени. Временные, хроникальные связи событий и элементов текста заменены в ней смысловыми, ассоциативными, которые можно обозначить как ризоматические.

В основе структуры текста, с нашей точки зрения, можно выделить три ключевых принципа: энциклопедический, текстовую множественность (гипертекстуальность) и «внутренний сюжет» книги. Мы назвали бы это свойство произведения структурным эклектизмом. «Большая тюменская энциклопедия» («БТЭ») как постмодернистский текст предстаёт пространством пересечения различных типов письма, языков культуры.

Исходным структурным, композиционно-образующим элементом произведения выступает энциклопедическая статья. У М.Немирова - это жизненная история, то есть рассказ, повествование о каком-либо событии. Даже когда объектом описания в тексте становятся неодушевлённые предметы и явления, это по-прежнему истории о людях и их судьбах. В «личностном» восприятии окружающего мира, пожалуй, заключается основное отличие «БТЭ» от академических текстов подобного жанра.

Важно подчеркнуть также, что словарная статья оказывается обычно полиструктурным образованием, своего рода моделью текста «БТЭ» в целом с его стилевым эклектизмом. При этом она является пространством пересечения не только разных художественных кодов, но «текста жизни» и «текста культуры».

Основной приём, используемый автором в энциклопедии, в частности, при выборе жанра - пародийность, о чём говорит уже заглавие книги, которое является интертекстуальным, диалогически обращённым к главной энциклопедии ХХ века - «БСЭ» и «настоящей энциклопедии русской жизни» - «Евгению Онегину» А.Пушкина.

В «Большой тюменской энциклопедии» писатель использует алфавитный принцип построения произведения, который позволяет, с одной стороны, структурировать текст, упорядочить его, а с другой, - разрушить линейные связи, поскольку читатель может выбрать любой порядок чтения. Этой же функцией наделены гиперссылки (визуальные и вербальные), отсылающие к другим темам или дополнительной информации.

Алфавитный принцип строения текста напрямую обусловливает ризоматические связи внутри произведения (под одной буквой объединены статьи, тематика которых, на первый взгляд, носит случайный характер). Поэтому же принципу (общими смысловыми нитями) М.Немиров объединяет все буквы и сообщения в энциклопедии, то есть разрушает сюжетные, причинно-следственные, временные связи, линейность повествования.

Помимо энциклопедического принципа, Немиров использует в произведении такой приём, как текстовая множественность. Если все статьи «Большой тюменской энциклопедии» разделить по тематическим рубрикам, то мы получим множество текстов в одном. Благодаря ризоматическим и ассоциативным связям тексты являются самостоятельными «энциклопедиями», которые, безусловно, дополняют друг друга (энциклопедия «тюменского сленга», «музыки», «политических сплетен», «периодических изданий» и т.д.). При этом выделенные нами тексты-«книги», безусловно, не являются окончательными, так как каждый читатель создаёт свою версию «БТЭ». Подобная авторская установка на интерактивность - один из приёмов поэтики произведения, который полностью реализуется в его электронной версии.

Книга творится многими людьми: они герои и авторы одновременно (Р.Неумоев, М.Бакулин, Ю.Крылов, В.Богомяков и др.). Немиров приглашает в соавторы всех желающих. Множество точек зрения лишает реального автора - Мирослава Немирова (он же автобиографический герой и издатель) права на монополию, на роль верховной инстанции текста.

Впрочем, это всё равно творческий проект одного художника -«Большая немировская энциклопедия». В первую очередь, это связано с тем, что в книге очень сильная лирическая стихия. Она проявляется, в частности, на уровне оценочных характеристик исторических ситуаций и поступков действующих лиц.

Наличие в тексте «коллективного автора» отчасти объясняет жанровую множественность «БТЭ» (мемуары, «стихи на карточках», «стихи с авторским комментарием», отрывки из научно-популярных журналов, анекдоты и т.д.). Существование в рамках «БТЭ» различных жанров делает

издание более полным, так как анекдоты есть отражение мнений реальных людей, к чему и стремится сам художник. Автор не просто пересказывает источники (например, справочники, книги по античности и т.п.) или ссылается на них, но иногда и цитирует.

В тексте Немирова можно выделить два типа цитации: прямую и скрытую. Прямое цитирование используется для того, чтобы объяснить какое-либо явление, предмет, восстановить его исторические корни. «Скрытая» обычно изменяет первоначальное значение фразы или включает её в непривычный контекст. Источниками цитирования в «Большой тюменской энциклопедии» выступают произведения массовой культуры и классические тексты.

Отсутствие традиционных временных, линейных связей событий в произведении не означает факта отсутствия в тексте внутреннего сюжета героя (героев), художественного времени, пространства и т.д. Основной темой книги, с нашей точки зрения, является возникновение и становление «богемной жизни» города Тюмени. Все остальные выстраиваются вокруг неё - безденежье героев, положение художника в современном обществе и «муки творчества», отношение к массовой культуре и т.п.

Главными героями книги становятся выдающиеся «тюменщики» -особая каста людей. К качествам тюменщиков, вероятно, можно отнести: склонность к грандиозным планам по переустройству мира (организация первого рок-клуба под прикрытием музыкального кружка, создание группы «Инструкции по выживанию»), выпуск самиздатовских литературных альманахов, занятие коммерцией, экспрессивность, впечатлительность и т.п.

При этом в книге есть главный герой - поэт, переживший трансформацию «тоталитарной» системы в «олигархически-потребительскую» (определение И.Скоропановой). Но и тогда, и сейчас главное для него - иметь возможность заниматься любимым делом. Ради этого он даже готов влачить нищенское существование. Полное отсутствие денег - постоянная составляющая его жизни. Герой Немирова навсегда останется одиночкой, маргиналом, чтобы он ни делал: разгуливал по городу в «странном виде», падал из окна общежития, создавал рок-клуб или же придумывал новые художественные образы. Для него не существует запретов. Единственное, что он не приемлет ни в какой форме - массовая культура. В этом его позиция совпадает с мнением писателя Мирослава Немирова.

Одно из ключевых мест в энциклопедии занимает описание города, который является равноправным героем произведения. Образ города, его карта (топография местности) складывается из описаний улиц, зданий, деревьев и их роли в жизни главных героев. Тюмень Немирова - чаще всего неофициальное культурное пространство, в котором проживают неординарные люди.

Таким образом, «БТЭ» с её структурным эклектизмом - текст, обращённый к читателю, способному прочитывать его на разных

художественных языках, «кодах» (постмодернистской, сетевой и традиционной «серьёзной» литературы), в их прямом смысле и пародийно-игровом переосмыслении, привыкшему «не потреблять» литературу, а быть сотворцом автора.

В третьем параграфе «Внетекстовая стратегия некоммерческого писателя» мы реконструируем внетекстовый аспект литературной стратегии Мирослава Немирова, произведения которого, в частности, «Большая тюменская энциклопедия», функционируют в поле региональной (тюменской), столичной и сетевой литературы, делаем выводы по стратегии М.Немирова.

Творчество писателя в истоках своих неразрывно связано с неофициальной литературой, андеграундной по духу, что, в свою очередь, определило его литературную стратегию.

Первоначально «Большая тюменская энциклопедия» существовала в бумажном (самиздатовском) варианте, поэтому можно предположить, что была мало знакома широкому кругу читателей. Референтную группу Немирова этого периода составляли молодые люди, так или иначе связанные с рок-движением, рок-культурой города Тюмени, знакомые с группой «Инструкция по выживанию», для которой Немиров некоторое время писал стихи.

Переезд поэта в Москву приводит, на наш взгляд, к корректировке его литературной стратегии. Он заменяет пространство самиздата более легитимным окружением, хотя по-прежнему работает в поле некоммерческой культуры. Немиров сотрудничает с известными столичными «реальными» и «виртуальными» объединениями: М.Гельманом, Митьками, издательством «Красный матрос», «Русским журналом» и т.д.

Писатель выпускает два поэтических сборника «Некоторые стихотворения, расположенные по алфавиту-1,2» и энциклопедию «А.С. Тер-Оганян: Жизнь, Судьба и контемпорари арт». Одновременно Немиров активно работает в пространстве сетевой словесности: на сайте ЛЕНИН он размещает ссылку на «БТЭ»; создаёт проекты «Всё о поэзии», «Немировский вестник», ведёт форум на сайте «Русского журнала» и т.п.

Перемещение М.Немирова в пространство виртуальной литературы принёсло свои плоды: сетевой проект М.Немирова занял третье место на одном из самых престижных Интернет-конкурсов ТЕНЕТА-2000 в номинации «Системно-монографический сетевой проект».

Таким образом, включение произведений Немирова в столичное, а затем сетевое пространство выступило катализатором для продвижения его произведений к читателю, то есть ключевую роль в становлении стратегии (помимо прочего) сыграли, очевидно, внелитературные факторы. Это, в свою очередь, привело к расширению референтной группы писателя. К сообществу провинциального читателя добавляется столичная и сетевая аудитория. В целом же портрет референтной группы Немирова выглядит следующим образом. Это друзья автора, создающие вместе с ним

альтернативную тюменскую культуру 1980-1990-х годов, большое сообщество тюменщиков, и, наконец, просто просвещённый и культурный читатель, владеющий современными языками книжной и сетевой литературы.

В заключении подводятся итоги исследования, формулируются основные выводы.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях автора:

1. Текст и литературная стратегия писателя (к постановке проблемы) //
Постмодернизм: pro et contra: Материалы международной конференции
«Постмодернизм и судьбы художественной словесности на рубеже
тысячелетий» / Под ред. Н.П. Дворцовой. Тюмень: Изд-во «Вектор
Бук», 2002. С.271-280.

2. Политический триллер: тюменская версия («Слой» В.Строгальщикова)
// Филологический дискурс: Вестник филологического факультета
ТюмГу. Вып. 3. Тюмень: Изд-во ТюмГУ, 2002. С.143-150.

3. Сетевой проект М.Немирова «Большая тюменская энциклопедия»: текст
и стратегия писателя // Город как культурное пространство: Материалы
региональной научной конференции / Под. ред. Н.П. Дворцовой.
Тюмень: Издательско-полиграфический центр «Экспресс», 2003. С. 194-
200.

4. В соавторстве с Дворцова Н.П. Для кого сегодня пишут, или
современный читатель: кто он? // Филологический дискурс: Вестник
филологического факультета ТюмГУ. Вып. 4. Тюмень: Изд-во ТюмГУ,
2004. 0,5 п.л. (в печати)

5. От рукописи к книге: стратегия провинциального писателя //
Региональные и культурные ландшафты: история и современность:
Материалы всероссийской научной конференции / Под. ред. Н.П.
Дворцовой. Тюмень: Изд-во «Вектор Бук», 2004. 0,5 п.л. (в печати)

Соискатель Т. С. Лазарева

Работа выполнена на кафедре общего языкознания Тюменского государственного университета

Научный руководитель: доктор филологических наук,

профессор, академик АРЭ, РАЕН, заслуженный деятель науки РФ Фролов Николай Константинович

Официальные оппоненты: доктор филологических наук,

профессор Вафеев Равиль Айсаевич

кандидат филологических наук,

доцент

Гильфанов Равиль Тагирович

Ведущая организация: Тобольский государственный

педагогический институт им. Д.И. Менделеева

Защита состоится «9» июня 2004 г. в 15:00 часов на заседании диссертационного совета К 212.274.02 по защите диссертаций на соискание ученой степени кандидата филологических наук в Тюменском государственном университете по адресу: 625003, г. Тюмень, ул. Семакова, 10, ауд. 325.

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Тюменского государственного университета.

Автореферат разослан «_ » мая 2004 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук,

профессор Л.А. Вараксин

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Реферируемая работа посвящена исследованию фонетических особенностей русской речи сибирских татар Тобольского района, проживающих в окружении носителей русских говоров.

До середины ХХ в. влияние татарского языка на русский в основном рассматривалось в практическом плане проблем, связанных с переводом художественных и публицистических текстов. В последние десятилетия изучение влияния национальных языков народов Российской Федерации на русский язык получило достаточно широкое развитие. В настоящее время лингвокультурная ситуация в РФ заметно изменилась. В первую очередь перемены коснулись функций русского языка как государственного языка межнационального общения на территории бывшего Советского Союза, а также в связи с повышением престижа национальных языков Российской Федерации. Актуальность изучения русской речи татарского населения определяется необходимостью изучения вопросов контактирования диалектов иносистемных языков, выявления черт субстратного происхождения в системе русских говоров.

Анализ взаимодействия и взаимообогащения татарского и русского языков, их сопоставительный анализ, выявление общего и специфичного в двух разноструктурных языках в процессе непосредственной коммуникации интересовало многих языковедов. Подтверждением тому являются труды И.А. Абдуллина, Х.Ч. Алишиной, Г.Х. Ахунзянова, Э.М. Ахунзянова, Л.К. Байрамовой, З.М. Валиуллиной, Р.С. Газизова, К.З. Зиннатуллиной, И.С. Карабулатовой, М.А. Романовой, Ф.С. Сафиуллиной, Р.Х. Субаевой, Н.К. Фролова, Р.А. Юналеевой и многих других. Современная этнополитическая ситуация в регионе и России в целом характеризуется ростом национального самосознания, поисками этнической идентичности, попытками возрождения и более широкого, полного использования одного из ее ключевых

компонентов — языка. Преподавание и изучение иносистемных языков, формирование методики преподавания неродного языка невозможно построить без учета особенностей родного. В связи с этим возникает острая потребность исследования культуры русской речи татар, чему посвящены работы Х.Г. Агишева, М.З. Закиева, Н.Х. Шарыповой, Р.А. Юсупова и др.

Важность и своевременность исследования русской речи сибирских татар обусловлена как его научно-теоретической, так и практической значимостью, поскольку на его основе можно сделать некоторые прогнозы относительно дальнейшего развития речевой культуры и совершенствования межъязыковых отношений исследуемой территории. По нашим наблюдениям, специальных исследований, посвященных обстоятельному изучению русской речи сибирских татар, не проводилось. Такие сведения имеют лишь характер побочных высказываний о некоторых особенностях русской речи татар и чертах субстратного происхождения в русских старожильческих говорах. Это лишний раз подтверждает необходимость и своевременность описания, выявляющего специфические особенности русской речи татарского населения Тобольского района.

Одной из важных задач современной лингвистики остается изучение живой диалектной речи, в том числе на территориях позднего заселения. Полученные данные могут восполнить пробел в научных знаниях о русском языке и специфике его функционирования на территории отдельно взятого региона. Большое значение имеет изучение русских говоров, длительное время находившихся в иноязычном окружении. Наш материал показывает, что длительное совместное проживание русских и татар неизбежно приводит к появлению субстратных черт в говорах Тобольского района, которые, в свою очередь, нивелируются под влиянием русского литературного языка.

Теоретическая значимость предлагаемой работы заключается в том, что это системное исследование фонетических особенностей русской речи

тобольских татар. В диссертационном исследовании проведена инвентаризация явлений фонетического характера при переходе говорящего с одного языка на другой неродственный язык общения. Введенный в научный оборот фактический материал послужит дальнейшей разработке теории диалектной фонетики. В условиях интенсивных языковых контактов, таким образом, встает вопрос об усвоении норм государственного языка межнационального общения людьми, для которых русский язык не является родным.

Практическая значимость диссертации нацелена на то, что ее результаты могут быть использованы при чтении лекций по русской и татарской диалектологии, при проведении практических занятий по специальным семинарам в полиэтнической среде, спецкурсу «Взаимодействие русского и татарского языков», при написании учебников по краеведению. Приведенные аналитические наблюдения и выводы могут быть использованы в преподавании как русской, так и татарской диалектологии. Научный анализ взаимодействия русского языка с типологически неродственными языками в полиэтничном регионе послужит дальнейшему совершенствованию методики преподавания русского языка в национальной, в частности, тюркоязычной школе. Основные результаты исследования могут быть использованы при изучении фонетических особенностей русской речи билингвов -представителей других национальностей, а интерпретируемые материалы привлечены для их сопоставления.

Целью диссертационного исследования является описание произношения гласных и согласных в русской речи тобольских татар, а также изучение фонетических особенностей русских говоров Тобольского района в сравнении с русским литературным языком.

В соответствии с поставленной целью определяются следующие задачи: 1. раскрытие условий и содержания процесса формирования татарско-русского двуязычия на территории Тобольского района;

2. выявление специфики системы вокализма и консонантизма русских говоров
Тобольского района в сравнении с русским литературным языком;

3. изучение и комплексное представление системы гласных и согласных фонем
в русской речи татар;

4. анализ характера влияния родного языка сибирских татар, местных говоров
и русского литературного языка на русскую речь татар - билингвов.

Фактическим материалом для диссертационного исследования послужили около 100 текстов с записью русской речи местного татарского населения, произведенные автором в Медянских, Суклемских, Сабанакских юртах Тобольского района в 1996 - 2003 гг. от 60 информантов в возрасте от 7 до 80 лет, которые условно разделены на 3 группы: младшую, среднюю, старшую. Для анализа диалектного окружения русской речи тобольских татар нами дополнительно привлечены более 30 текстов, записанных студентами филологического факультета Тюменского государственного университета, в 1998-1999 гг. во время диалектологической практики в селах Ермаково, Булашово, Санниково Тобольского района. Прежде всего, нас интересовал вид речи, наиболее близкий традиционному диалекту, т.е. архаический слой говора.

Объектом нашего исследования послужили тексты с записями русской разговорной речи татар - билингвов и разговорной речи русского населения Тобольского района общим объемом более 25 тыс. слов. Предметом нашего исследования выступают фонетическая система русской речи татар - билингвов и фонетическая диалектная система русского населения Тобольского района.

Методы исследования. В работе использована традиционная в лингвистике методология исследования, включая описательный, сравнительно-сопоставительный методы, методика синхронного анализа языковых единиц.

На защиту выносятся следующие положения:

1. Тюркское и славянское освоение территории Тобольского района явилось объективным условием формирования татарско-русского двуязычия.

Современное состояние русских говоров Тобольского района является лингвистическим свидетельством истории заселения исследуемого региона.

2.                                   Фонетическая     система     русских     говоров     Тобольского     района
характеризуется   в   отличие   от   системы   литературного   языка   оканьем,
заударным ёканьем, реликтами перекрещивающегося типа позиционной мены
гласных.    Наше    исследование    показывает    наличие    черт    субстратного
происхождения в речи носителей русских говоров Тобольского района.

3. Вокализм русской речи татарского населения исследуемых населенных
пунктов характеризуется пятифонемным составом, отсутствием результатов
переходов [e]>[o], недиссимилятивным типом аканья, сохранением [о] в
безударных позициях, реализацией гласных неверхнего подъема /а/, /е/, /о/ в
первом предударном слоге после мягких согласных в вариантах [е], [и], [a].

4. Консонантизм русской речи отличается от консонантизма русского
литературного языка рядом существенных черт: позиционно необусловленным
оглушением согласных в сильных позициях по признаку звонкости — глухости,
внепарностью шипящих фонем по признаку твердости - мягкости, позиционной
мягкостью шипящих, вариативностью фонемы /в/ губно - зубного образования,
устранением сочетаний групп согласных и т.д.

5. Свое отражение в русской речи татар находят такие особенности тоболо -
иртышского диалекта сибирско-татарского языка, как явление сингармонизма,
наличие лабиализующего влияния гласного [о], ограниченное употребление
ряда звуков. Местные старожильческие говоры имеют общие черты с русской
речью татар.

Апробация работы. Основные результаты диссертационного исследования изложены в докладах на всероссийской научно - практической конференции «Духовные истоки современной письменной культуры» (Тюмень, 1999), межрегиональных научно-практических конференциях «Славянские духовные ценности на рубеже веков» (Тюмень, 2000), «Славянские истоки

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ ДИССЕРТАЦИИ

Во Введении обосновывается актуальность выбора темы, определяется новизна исследования, формулируются цель и задачи работы, раскрывается теоретическая и практическая значимость, обозначается методологическая основа исследования, дается характеристика материала, объекта и предмета исследования.

В первой главе «Татарско-русское двуязычие и исторические условия его формирования на территории Тобольского района» рассматриваются теоретические вопросы истории заселения территории Тобольского района, явившееся важным условием формирования татарско-русского двуязычия, определяются понятия билингвизм и родной язык, осмысляется процесс реализации системных единиц неродного языка в последовательности звуков в речи билингва.

В параграфе первом первой главы «Исторические условия формирования татарско-русского двуязычия на территории Тобольского района» раскрываются условия формирования тюркского этноса - сибирских татар (в том числе группы тобольских татар) на основе объединения различных тюркских племен. На их развитие в исторически обозримое время оказывали влияние этносы угорского происхождения, монголы, узбеки, каракалпаки, казахи, поволжские татары, башкиры, некоторые другие народы, с которыми предки современных сибирских татар поддерживали этнические и этнокультурные связи. Продолжительная совместная жизнь сибирских тюрков приводила к языковому взаимодействию и их этническому смешению. Интенсивное заселение территории Тобольского района восточными славянами относится к концу XVI - началу XVII вв. Вначале это были в основном выходцы из северных уездов Московского государства, что подтверждается современным состоянием исследуемых нами говоров. Территориальное

соседство русских и татар, их углублявшиеся экономические и культурные связи, а также очень тесные бытовые отношения неизбежно создавали благоприятные условия для лингвоэтнической консолидации и взаимообогащения этнолингвистического пространства.

«Особенности современной языковой ситуации в Тобольском районе» (§ 2) раскрываются при описании проблемы контактного проживания русских и татар на исследуемой территории. Результатом многовекового совместного проживания двух народов, взаимодействия в области семейно-бытовых отношений, материальной и духовной культуры является зарождение и эволюция билингвизма, непосредственно связанного с практическими потребностями совместного сосуществования людей разных этнических групп, с экономическим, социальным, духовным, политическим прогрессом их государства.

Вслед за Л.В. Щербой, М.М. Михайловым, К.Х. Ханазаровым и другими лингвистами, под билингвизмом, или двуязычием, мы будем понимать способность отдельного индивида, тех или иных групп населения общаться (добиваться взаимопонимания) на двух языках независимо от проявления интерференции. На исследуемой территории двуязычие охватило все возрастные слои населения, носит добровольный характер, основная форма двуязычия - комбинированная.

Двуязычие возникает при устном общении, когда овладение вторым языком имеет место уже в раннем детстве. В Тобольском районе двуязычие носит односторонний характер. Татарское население владеет русским языком, а русское население, за редким исключением, татарский язык не знает. Усваиваемый татарским населением русский язык претерпевает объективное влияние родного языка, т.е. при общении на русском языке татарские этнические группы переносят фонетические особенности родного языка в усваиваемую систему русского языка.

«Специфика понятия «родной язык» в связи с ситуацией билингвизма» (§3) раскрывает основные точки зрения в толковании термина «родной язык». Проблема определения «родной язык», ситуация его использования касается прежде всего носителя двуязычия. В зависимости от тех или иных социальных, профессиональных и других причин двуязычный индивид может постепенно переходить к использованию второго языка в актуальных случаях своей жизни. Естественно, функционально активный русский язык, вытесняет язык тюркской этнической общности людей или индивида под воздействием каких-либо социально-демографических и иных причин.

Понятия «родной язык» и «функционально активный язык» не равнозначны. Мы придерживаемся точки зрения, согласно которой понятие «родной язык» определяется этнической привязкой к конкретной культурной общности, и которое характеризуется свободным употреблением в различных сферах жизни для удовлетворения этнических потребностей. В условиях двуязычия следует внимательно подходить к функциям родного языка, как языка общения, поскольку татарский язык осваивается в естественной языковой ситуации, в силу чего механизмы речепроизводства и речевосприятия закладываются автоматически. Родной язык осваивается населением в устной форме, особенностями которой являются спонтанность выражения, непосредственный контакт с партнером и ситуацией, экспрессивность, в силу чего устная речь является выражением личности, ее социальных, эмоциональных и волевых компонентов. Татарский язык, как и любой иной язык, воспринимается носителями языка как нечто естественное. Процесс социализации молодого поколения неразрывно связан с родным языком, поскольку, осваивая родной язык, ребенок одновременно усваивает исторический опыт своего народа, выработанную и отраженную в языке картину мира. Таким образом, при усвоении родного языка ребенок овладевает

способом дальнейшего познания мира. Кроме того, родной татарский язык приобщает человека к культурно-историческому опыту и экспрессивно-эмоциональной информации своего народа. Преимущество татарского языка в ситуации татарско-русского двуязычия состоит в том, что он осваивается первым, естественно используясь в бытовом общении.

«Реализация фонологической системы в речи билингва» (§4) дает представление о процессе функционирования системных единиц неродного языка в последовательности звуков в речи билингва. Теория реализации фонологической системы русского языка в речи татара - билингва есть описание процесса реализации системных единиц неродного языка в последовательности звуков речи. Речевая деятельность требует от говорящего знания системы неродного языка и умения реализовать элементы этой системы. Каждый язык в истории своего развития отбирает целесообразное количество функциональных единиц и признаков из физиологически осуществимых звукообразований. Антропофоническое звуковое наполнение одноименных фонем в разных языках всегда отличается более или менее значительно. Физическое сходство звуков в различных языках еще не говорит о том, что сходные звуки не должны представлять какой-либо трудности при усвоении чужого языка. Например, в русском и татарском языках имеются схожие мягкие звуки. Однако сочетание этих сходных звуков с другими звуками в фонологической системе русского и татарского языков совершенно различны. В русском языке мягкие согласные противопоставлены твердым и тем самым служат для смыслового различения слов, а в татарском языке мягкие и твердые согласные - это варианты одних и тех же фонем, поэтому они являются не существенными в коммуникативном смысле. При анализе речи носителя и неносителя того или иного языка общим для всех речевых произведений является стремление к реализации конкретной языковой системы, но для одних — это система родного языка, а для других - та же самая, но освоенная система.

В главе второй «Фонетические особенности русских говоров и русской речи татар Тобольского района» рассматриваются проблемы определения термина «интерференция», анализируются фонетические особенности русской речи татарского населения, выявляются интерферентные компоненты языковой системы.

«Явление интерференции как результат контактирования двух языковых систем» (§ 1) раскрывает основные точки зрения на явление интерференции. Изучение явления интерференции при контактировании языков необходимо для разработки методики преподавания русского языка нерусским, в частности, ученикам татарских школ, поскольку фонологический аспект пока еще не занял ведущего положения в практике преподавания. При взаимодействии русского и татарского языков их взаимовлияние и взаимообогащение бесспорно: русская речь в устах представителей татарского населения приобретает определенные фонетические свойства, связанные с фонологическими и с фонетическими характеристиками татарского языка. В результате влияния системы родного языка возникает специфический вариант русского языка, характерный не только для носителей татарского языка, но и для русскоязычных, живущих в данном национальном окружении. На специфические особенности звуковой реализации влияет не собственно татарский язык - многие русские жители Тобольского района не знают его, - но та русская речь татар, которая звучит в их окружении.

Мы полагаем, что при межъязыковой интерференции носитель татарского языка должен пользоваться разными системами фонем (и, следовательно, разными фонетическими единицами); во-вторых, говоря на неродном языке, т.е. на русском языке, он должен каждый раз в той или иной мере заново (в зависимости от степени владения неродным языком) конструировать звуковой состав произносимого слова или на основе воспринимаемой фоновой последовательности реконструировать этот состав.

«Характерные черты вокализма и консонантизма русских говоров»

(§ 2) демонстрируют основные отличия системы исследуемых говоров от русского литературного языка. Так, фонетическая система русских говоров Тобольского района отличается:

а) наличием исторических чередований е (из Ђ)//и (jе′л-jи^′с’) и 'а//е (пр'а^′л -
напр'е^′л'и);

б) более широким, чем в литературном языке, употреблением фонемы /о/ после
мягкого согласного перед твердым: (д'о^′ржыш);

в) присутствием явления заударного ёканья (на^′шои вы^′шо, фста^′н'ош);

Перечисленные выше особенности русских говоров (явление заударного ёканья, реликты перекрещивающегося типа позиционной мены гласных 'а//е и е (из Ђ)//и в ударных слогах) подтверждают их генетическую связь с севернорусскими материнскими говорами (вологодскими, вятскими, пермскими).

Исследуемым говорам свойственны 34 согласные фонемы. Как и в литературном языке, для системы говоров характерна соотносительность согласных по звонкости-глухости и по твердости-мягкости. Консонантизм русских старожильческих говоров Тобольского района отличается от консонантизма литературного языка целым рядом существенных черт:

а) употреблением [у] — неслогового и [ø] на месте [в] литературного языка
(д'е^′ушк'и, ко^′ушык, у∪ку^′заф). Данное явление поддерживается соседством
русской речи татар, где произношение билабиального [w] родного языка
встречается очень широко.

б) в соотносительный ряд согласных по признаку твердости-мягкости входит 28
сильных фонем. Выявляется противопоставленность к-к' и г-г’(ко^′мната -
нап'ик'о^′м, го^′т - опстр'иг'о^′т);

в) в русских старожильческих говорах имеется 6 внепарных согласных по
признаку твердости-мягкости: ж, ш, ц, ч', х, j. В речи лиц старшего возраста
отмечена позиционная полумягкость (палo^′ж•им);

г) неустойчивость системы консонантизма проявляется в наличии позиционно
не обусловленных вариантов для согласных фонем: /ц/ (от'е^′с, ку^′р'иса) и /ч'/
(п 'е ^′ш ', ды рош 'к 'е).

Наш материал иллюстрирует наличие таких черт субстратного происхождения в русских говорах Тобольского района, как: 1) позиционно не обусловленное озвончение глухих согласных в положении между гласными: заку^′барка (у∪н'и^′х заку^′барка в'е^′н палуч'и^′лас'а) и в положении перед звонкими согласными, в такой позиции может выступать глухой вариант слабой фонемы по признаку звонкости-глухости (па^′сб'иш∪ту, со^′лот д'е^′лал'и, хл'е^′п залато^′и ва^′л'ит); 2) употребление [ы] после [к] внутри слова: башкы^′ровъ (башкы^′ровъ была^′), ска^′скы (а ты^′ ба^′ба атку^′да ска^′скы зна^′ш); 3) усиление лабиализации звука О и его переход в У: куфт'о^′нка (пр'иб'ежы^′ш на ∪пала ^′т 'и куфт 'о ^′нку бро ^′с 'иш и пропа ^′л/усну ^′л).

«Особенности вокализма русской речи татар» (§ 3) раскрываются в описании характерных черт произношения гласных татарами — билингвами. В системе вокализма в русской речи татар, как в литературном языке и в русских старожильческих говорах, 5 гласных фонем: /а/: сла ^′ва, ма ^′ма, ба ^′бушка, за ^′муш /о/: ко ^′мнату, харо ^′шаиа, каро ^′вы, наро ′ду /е/: д 'е ^′душка, н 'ив 'е ^′ста, м 'е ^′тра, к 'ис 'е ^′ты /и/: мал 'и ^′твы, ч 'и ^′ст 'ил 'и, уч 'и ^′лас' /у/: тру ^′шна, му ^′ш, у ^′м 'ер, гавар 'у^′

Ударный вокализм характеризуется наличием параллельного типа позиционной мены звуков (п'ил'и^′л - п'ил'û^′л'и, в'е'ра-в'ёр'ит', тру^′дна-тру^·′д'ица, пало ′ла-пало^· ^′т ', рука ^′-рука^· ^′м 'и).

Отмечено употребление звука [е] в соответствии с гласным [и] литературного языка: хат'e′ла «ходила» (пато^′м к∪ма^′ит'ем хат'е^′ла // ма^′т' на∪то^′и старана^′ пы^′л). Данное явление отмечено в русских старожильческих говорах, что могло оказать влияние на русскую речь татар. В тоболо-иртышском диалекте звук [и] не употребляется в непервом слоге, в конце слова, а в употреблении звука [е] отмечены колебания. Наблюдается отсутствие результатов перехода ['e] в ['o] после мягкого согласного перед твердым, например: помб'е^′шка, в'ис'е^′лас'т'и. Такая черта свойственна русским старожильческим говорам, с другой стороны, тоболо-иртышскому диалекту не свойственен закон перехода ['e] в ['o].

В числительном «пять» произносится [a] и [e]: п'а^′т' и п'е^′т', а также п'е′това. В русском старожильческом говоре присутствует позиционная мена а//е между мягкими согласными. Возможно, эта же особенность сказалась на реализации фонемы /е/<Ђ в звуке [e] и [а]: пав'е^′с'к'а и пав'а^′иска. В употреблении фонемы в тоболо-иртышском диалекте имеются некоторые колебания: е-ә, е-ы, е-и.

Безударный вокализм после твердых согласных характеризуется явлением недиссимилятивного аканья (каро^′уы, дамо^′и, штаны^′, с∪платко^′м, сама^′, рукава′). Отмечаются случаи сохранения безударного [о] (хоро^′шево, вода^′, домо^′и, помб'е^′шка и др.), что можно объяснить воздействием родного языка, где [o] может оказывать лабиализующее влияние на последующие гласные в слове, кроме того, явление оканья присуще соседним говорам.

В первом предударном слоге после мягких согласных гласные неверхнего подъема /а/, /е/, /о/ реализуются в вариантах [e], [и], [a]: д'ир'е^′вн'у, с'истра^′,

н 'ив 'е ^′ста, д 'ен 'га ^′м 'и, н 'ев 'е ^′сту, ув 'аду ^′т, р 'ип 'ат 'и ^′шка. Однако основным вариантом неразличения является гласный [и], что свойственно русскому литературному языку.

В заударной позиции отмечен случай редукции гласной /у/ в слове «замуж» (пато^′м jа^′ вы^′шла за^′мъш за∪jево^′), возникновение данного явления объясняется тем, что в тоболо-иртышском диалекте звук [у] имеет ограниченное употребление, встречаясь, в основном, в первом слоге.

«Реализация консонантной системы в речи татар на русском языке» (§4) характеризует особенности произношения согласных. Русской речи татарского населения свойственны 36 согласных фонем. Как и в литературном языке, здесь очевидна соотносительность согласных по звонкости - глухости и твердости-мягкости. Наблюдаются позиционно не обусловленные варианты звонких и глухих согласных:

/д/-/т/: тамо ^′и, та рам, тын 'eи, то ^′ч 'к 'и, пр 'ига ^′тъи. /д’/-/т’/: т'ирша^′л'и, т'е^′н'г'и, м'ет'а^′нка, трутат'е^′н'. /з/-/с/: сакры ^′таи, салато ^′ие, сагато ^′фка, сарпла ^′та. /з ’/-/с’/: с 'имо ^′и, с 'е ^′мл 'у, с 'ил 'о ^′нъм, ф ∪калхо ^′с 'и. /б/-/п/: па ^′ушка, паржы^′, пал 'шы ^′м, сапы ^′ла, сапо ^′та, рапо ^′тала. /б'/-/п’/: уп 'ира ^′л 'и, р 'ип 'ат 'и ^′шка, ф∪с 'ип 'и р'. /ж/-/ш/: т'ишало^′, шы^′с'н', прашыла^′, то^′ша, са^′мушем, каршу ^′с'. /ж’/-/ш’/ ш'е^′н'ш 'инам, ш'и^′л'и, ш'и^′с'ин'. /г/-/к/: кро ^′п, ф ∪ко ^′рат 'е, каршу ^′с'. /с/-/з/: заста^′р'илас'. /п’/-/б’/: б'ил'и^′ла. /т/-/д/: бра ^′да. /-/б/:па^′ба.

Такое произношение объясняется влиянием родного языка, в котором звонкие согласные употребляются только в определенных условиях или в заимствованных словах.

Фонемы /ж/ и /ш/ являются внепарными по твердости мягкости, но наблюдается позиционная мягкость шипящих (п'и^′ш'ит, ж'и^′з'ин', ро^′ш'). В тоболо-иртышском диалекте фонема /ш/ приобретает палатальный оттенок с гласными переднего ряда.

Наблюдаются случаи мены [в] - [w] - [у] - [ø] (трава^′, какоwа^′, каро^′уы, жыу^′ и др.). В тоболо-иртышском диалекте татарского языка отсутствует /в/ губно-зубного качества как самостоятельная фонема, причем [в] употребляется только в заимствованных словах, а билабиальный w встречается очень широко. В русской речи татар находят отражение черты родного языка.

Анализ возможных групп согласных показал, что стечение двух согласных в некоторых случаях устраняется:

а) протезой: эфтаро % уфтаро ^′и (фт);

б) эпентезой: мала^′тъшыи (мл, тш), шыту^′к (шт), пышен'и^′ца (пш),
пыр'етс'ида^′т'ел' (пр'), кыла^′с¯ а (кл), цыв'е^′тъм, цъв'е^′т (цв'), жы^′з'ин'
(з'н')

в) апокопой: jе ^′с' «есть», жы ^′с' «жизнь».

Произношение jе^′с', жы^′с' свойственно и русским старожильческим говорам. Одним из свойств татарского языка является «полногласие», которое означает, что в словах в одном слоге не допускается стечение двух согласных (кроме рт и лт) или двух гласных1 , поэтому, при усвоении слов русского языка стечение двух согласных устраняется протезой, эпентезой, апокопой.

Сравнение с русским литературным языком показало, что русская речь тюркоязычного населения значительного отличается от нормированного языка.

¹ Закиев М.З. Татарский язык //Языки народов СССР в 5 т. Т. 2. М., 1966. С.143.

Татары исследуемых населенных пунктов Тобольского района, осваивая русский язык в его местной диалектной разновидности, приобрели много черт, свойственных говорам Тобольского района. Например, в области согласных: 1) случаи произношения долгого твердого [ш ], [ш] и [ж ] в речи всех возрастов в соответствии с литературным /ш 7 и /ж 7 (ииш о', ш ыта^′л'и, саииж ¯а′ла); 2) сохранение исторической мягкости согласного [р'] в положении перед твердым заднеязычным согласным в речи старшего поколения (д'е^′р'гаиит); 3) случаи утраты интервокального /j/ с последующим стяжением гласных, свойственные произношению старшей и средней группы, приобретенные от носителей соседних русских говоров (то^′ч'на пр'им'е^′та, ста^′рша до^′ч', н'имно^′шка памага^′т); 4) упрощение конечных сочетаний [ст], [с'т'] (мо^′с, jе^′с’); 5) явление регрессивной ассимиляции в сочетаниях [вн] (д'ир'е^′мн'а - по назализации); [шс'] (баjи^′с'с'а - по месту образования), прогрессивной ассимиляции t'j > t't': пла^′т'т'а, но^′ч'ч'у, акруже^′н'н'а, абуч ’е ^′н ’н ’е), а также диссимиляции (ка ′жныи).

В области гласных: 1) случаи произношения ударной гласной /е/ в соответствии с литературной /'а/ (п'е^′т’, п'е^′това); 2) ударный гласный /е/ в соответствии с /'о/ в нормированном языке (помб'е^′шка, в'ис'е^′лас'т'и).

Со всей очевидностью можно утверждать, что реализация системы вокализма в разных возрастных группах татар, говорящих на русском языке практически идентична, за исключением редукции звука [у] в заударной позиции в речи старшей возрастной группы в слове «замуж» (са^′мъш вы^′шла).

Наши наблюдения позволяют сделать выводы относительно специфических особенностей в области консонантизма в разных возрастных группах. В речи средней и младшей групп отмечаются позиционно не обусловленные оглушения и озвончения фонем (с'ип'и′р’, бра^′да), использование билабиального [w] на месте губно-зубного [в] русского языка

(п'ир'идаwо^′и, н'ич'аwо^′, wаина^′), устранение стечения двух согласных протезой, эпентезой, апокопой (эфтаро^′и, шыту^′кжы^′с').

Кроме перечисленных выше, старшую группу характеризуют следующие черты: 1) употребление звонкого [б] с призвуком «в» (кабвач'о^′к, сарабв а^′тыват’) наряду с употреблением глухого [п] в интервокале русских слов с [б] (рапо ^′тал, пыла^′, апы^′ч'на); 2) заменителем звука [ф] является согласный [п] (партук «фартук», пс'а^′к'ии «всякий», ту^′пл'а «туфля»). В наших материалах отмечено слово п'ид'о^′рка «ведерко», где звук [п'] появился в результате изменения [в] > [ф] > [п]; 3) произношение [l] полумягкого наряду со звуками [л] и [л'] в положении перед гласными /и/, /е/, /а/, перед согласным: (по^′clи, nacle'muau, Шшад'а'м'и, баlша^′иа); 4) произношение согласных родного языка в словах: м'иңа^′, иштама^′нсқыи, где произносятся увулярные И и қ; 5) фонетическое слово представителей старшей группы, как правило, строится по закону сингармонизма родного языка (т'ур'м'а^′, с'ир'о^′ш'к'и, до∪төм'е^′н'а).

В Заключении обобщаются основные результаты проведенного исследования, намечаются перспективы их применения.

Политическое и экономическое господство русских вынуждало татар осваивать русский язык. Формирование современного диалекта татарского языка происходило в окружении русского старожильческого населения. Совместная хозяйственная деятельность тобольских татар объективно привела к постепенному освоению русского языка в его местной диалектной разновидности.

Наличие печати, радио и в последние десятилетия телевидения приводят к эффективному влиянию нормативной русской речи на живую речь татарского населения. Изучение русской разговорной речи татар, сопоставление ее с русским литературным языком, а также с диалектной речью окружающего

населения дало возможность выявить в русской речи татар специфические свойства, проявляющиеся на фонетическом уровне.

Предложенный в нашем исследовании анализ фонетических особенностей русской речи татар является начальным этапом в изучении русской речи представителей таких национальностей, как казахи, чуваши и других крупных диаспор, проживающих в Тюменской области. Заслуживает особого пристального внимания специфика морфологических и синтаксических черт русской речи билингвов. Исследование современного состояния русских говоров свидетельствует о динамичных и перспективных для их дальнейшей судьбы процессах. Дальнейшее изучение взаимодействия языков на уровне говоров должно проводиться в русле территориального и функционального распределения разных типов двуязычия и многоязычия, создания вариативных методик преподавания русского языка с учетом характера национально-русского двуязычия, анализа языковой политики и многих других социолингвистических проблем.

Основные положения диссертации изложены в следующих публикациях автора:

1. О некоторых особенностях выражения ударных гласных фонем в речи
тобольских татар, говорящих на русском языке // Духовные традиции
славянской письменности и культуры в Сибири. Сборник статей: В 2 ч. Ч. 2.
Тюмень: Изд-во ТГУ, 2002. С. 52-58.

2.           К вопросу о двуязычии // История и перспективы этнолингвистического и
социокультурного     взаимообогащения     славянских    народов:     Материалы
международной    научно-практической    конференции,    посвященной    году
Украины в России. Тюмень: Изд-во «Вектор Бук», 2003. С. 131-136.

3. О многообразии термина «двуязычие» в научной литературе // Язык
культуры как интенсивный фактор формирования общественного сознания:
Материалы межвузовской научно-практической конференции. Тюмень, 2003. С.
149-152.

4. Билингвизм и понятие «родной язык» // Вопросы гуманитарных наук. 2003.
№3.С. 76-77.

5. Реализация фонологической системы в речи билингва // «Сулеймановские
чтения - 2004»: Материалы VII межрегиональной научно-практической
конференции. Тюмень: Издательско-полиграфический центр «Экспресс», 2004.
С. 36-37.

6. Изучение явления интерференции как результата контактирования языков в
современных условиях // (в печати).

7. Фонетические особенности русских говоров Тобольского района // (в
печати).

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА

Предлагаемое диссертационное исследование посвящено описанию многоуровневых средств передачи концепта "желание".

Современный этап развития языкознания характеризуется расширением сферы применения структурно-семантического и когнитивного подходов к языку: осуществляется поиск особых свойств концептуализации объектов, выявляются особенности языковой картины мира (А. Вежбицкая, В.А. Пищальникова, А.Д. Шмелев), описывается концептуальное содержание фрагментов мира на базе синонимических, антонимических рядов, тематических групп, лексических полей (Н.Д. Арутюнова, М.А. Дмитриевская, Е.В. Рахилина, Л.О. Чернейко, Е.С. Яковлева). В качестве основных системообразующих принципов лексики исследователи выделяют парадигматические, синтагматические и вариантные отношения.

Развитие контрастивных исследований, активизация интереса к проблемам языка и культуры, расширение когнитивных, этнолингвистических исследований и межкультурной коммуникации привело к проблеме исследования национально-культурных концептов (А.П. Бабушкин, Т.В. Булыгина, С.Г. Воркачев, В.И. Карасик, Ю.С. Степанов, А.Д. Шмелев). АКТУАЛЬНОСТЬ работы объясняется общей направленностью частных исследований в русле когнитивной лингвистики, связанных с фундаментальными работами отечественных ученых: Ю.Д. Апресяна, Н. Д. Арутюновой, Л.Г. Бабенко, Н.Н. Болдырева, А. Вежбицкой, В.З. Демьянкова, А.А. Зализняк, В.В. Красных, Е.С. Кубряковой, В.А. Масловой, З.Д. Поповой, Ю.С. Степанова, И.А. Стернина, В.Н. Телия, Р.М. Фрумкиной.

Проблемность работы обусловлена отсутствием единого толкования концепта. Приведем некоторые из определений термина "концепт": а мыслительное образование, которое замещает нам в процессе мысли

неопределенное множество предметов одного и того же рода (С.А.

Аскольдов); а основная ячейка культуры в ментальном мире человека, занимающая

ядерное положение в коллективном языковом сознании (Ю.С. Степанов); а конструкт, который не воссоздается, а "реконструируется" через языковое

выражение и внеязыковое знание (В.Н. Телия); а единица когнитивной семантики, семантики языкового знака (Н.Д.

Арутюнова, Т.В. Булыгина, А.Д. Шмелев); а результат столкновения значения слова с личным и народным опытом

человека (Д.С. Лихачев); а оперативная содержательная единица памяти, ментального лексикона,

концептуальной системы и языка мозга (Е.С. Кубрякова); а объект из мира "Идеальное", имеющий имя и отражающий культурно-обусловленное представление человека о мире "Действительность" (А.

Вежбицкая).

Отсутствие точного определения концепта обусловлено многомерной структурой, его "слоистостью" (Ю.С. Степанов). Вслед за В.А. Масловой, мы

полагаем, что концепт - это многомерное образование, имеющее слоистую структуру: понятийную основу, внутреннее строение, дистрибутивные свойства, валентностные связи и культурологические особенности.

Нами исследуется один из концептов, который вызывает интерес у лингвистов и не имеет единого толкования - концепт "желание": а "хотеть" - семантический примитив, "лексическая универсалия",

ментальный предикат (А. Вежбицкая);

а "желание" - особая система, с одной стороны, это простейшие физиологические потребности, с другой - "окультуренные", интеллектуальные, "идеальные" потребности, сочетающиеся с волей (Ю.Д. Апресян);

а "хотеть" - состояние готовности к действию через "волю" (Ю.С. Степанов); а глагольные предикаты желания образуют отдельный класс глаголов чувств

(Л.М. Васильев);

а глагол "хотеть" выражает волевое состояние (Г.Г. Сильницкий); а лексика желания составляет ядро эмотивной лексики, включающей ряд эмотивных смыслов (Л.Г. Бабенко).

Проблемность разных подходов к определению концепта "желание" ставит перед исследователем задачу более подробного описания его природы.

Мы исходим из ГИПОТЕЗЫ, в соответствии с которой концепт "желание" имеет ментально-волевую природу, так как сущность его понимания связана с мыслительными процессами. Выделение концепта как ментального образования является шагом к построению антропоцентрической парадигмы.

ОБЪЕКТОМ нашего исследования выступают языковые средства выражения концепта "желание".

ПРЕДМЕТОМ анализа избраны структурно-семантические характеристики анализируемого концепта в русской, английской и немецкой картинах мира.

МАТЕРИАЛОМ для исследования послужили данные сплошной выборки дефиниций глаголов желания из 126 словарей, в том числе 114 специальных словарей русского, английского и немецкого языков - толковых, идеографических, синонимических, словарей пословиц и поговорок, а также текстовые иллюстрации из произведений русской, английской и немецкой художественной литературы (общий объем - 6188 страниц, 4606 примеров).

ЦЕЛЬЮ работы является характеристика способов выражения концепта "желание" в сопоставительном плане на материале глагольных лексем русского, английского и немецкого языков.

В соответствии с целью исследования мы ставим перед собой следующие ЗАДАЧИ:

1) определить базовые понятия и теоретические подходы к рассмотрению
концепта и методике его описания;

2) представить сущность концепта "желание" через анализ его внутренней
структуры;

3) провести компонентный анализ глагольной лексики со значением "желание"
в русском, английском и немецком языках с выделением интегральной и

дифференциальных сем, а также синонимического ряда глаголов желания исследуемых языков;

4) провести дистрибутивный анализ глагольных лексем желания с выявлением
ряда характерных дистрибутивных моделей;

5) изучить валентные связи предикатов с помощью выявления семантического
наполнения компонентов моделей, прежде всего объекта;

6) провести сопоставительный анализ глагольных лексем концепта "желание" в
русском, английском и немецком языках с установлением сходства и
различий;

7) проанализировать паремиологические единицы языков (пословицы и
поговорки), содержащие глаголы желания, с последующим построением
фреймовой модели.

В процессе работы использовались следующие МЕТОДЫ:

концептуальный (ведущий метод) - для выделения

семантических параметров концепта;

компонентный - для выявления семантических компонентов

лексики;

дистрибутивный - для определения характерных дистрибуций и

валентности глагольных предикатов;

сопоставительный - для установления сходств и различий концепта в

русском, английском и немецком языках.

ПОЛОЖЕНИЯ, ВЫНОСИМЫЕ НА ЗАЩИТУ:

1. Желание как неотъемлемая часть человеческой жизни находит свое
выражение в универсальной общечеловеческой картине мира. Концепт
"желание" имеет ментально-волевую сущность и характеризуется
следующими параметрами:

♦ понятийная сторона концепта есть языковое обозначение
характеристик желания;

♦ этимологическая структура концепта - его внутренние особенности;

♦ социо-психо-культурная часть концепта - это эмоциональные,
оценочные образы и коннотации, присущие данной культуре.

2. Сущность концепта "желание" вскрывается при анализе синтагматических
свойств и валентных связей предикатов.

3. Концепт "желание" выражается в семантике лексических, а также
паремиологических единиц языков, представленных нами в виде фреймов.

4. С помощью сопоставительного анализа концепта "желание" в русском,
английском и немецком языках устанавливаются его универсальные и
национально-культурные особенности.

НАУЧНАЯ НОВИЗНА работы определяется следующими

положениями:

■ Концепт "желание" рассматривается как многоуровневое слоистое

образование, состоящее из следующих параметров: понятийной основы, внутренней структуры, социо-психо-культурной части, включающей эмоции, оценки и коннотации; при этом понятие есть ядро концепта.

■ Описание семантических характеристик глагольных лексем желания в
русском, английском и немецком языках представлено в сопоставительном
плане на основе данных словарей.

■ Выявление сущности данного концепта через дистрибутивные модели и
валентные связи исследуемых языков.

■ Установление универсальных и национально-культурных особенностей
паремиологических средств концепта "желание".

ТЕОРЕТИЧЕСКУЮ ЗНАЧИМОСТЬ работы можно определить как вклад

- в понимание сущности концепта;

- раскрытие смыслового содержания концепта "желание";

- определение универсальных и национально-специфических характеристик
концепта "желание" в русском, английском и немецком языках;

- построение фреймовой модели концепта "желание" на основе анализа
паремиологических единиц.

ПРАКТИЧЕСКАЯ ЗНАЧИМОСТЬ работы состоит в следующем:

■ Основные положения и выводы могут быть применимы в практике
дальнейших научных исследований в области семантики.

■ Результаты данного исследования могут быть использованы при чтении
теоретических курсов по сопоставительной лингвистике; в практической
переводческой деятельности; в теории и практике преподавания русского,
английского и немецкого языков.

■ Данные диссертационного исследования могут иметь прикладное значение
для лексикографии.

АПРОБАЦИЯ РАБОТЫ. Основные положения диссертационного исследования нашли отражение в докладах и сообщениях на Международной научно-практической конференции "Роль сопоставительной лингвистики в решении проблем межкультурной коммуникации" (Омск, 16-18 октября 2002), на Всероссийском семинаре "Вопросы теории и практики перевода" (Пенза, февраль 2002), на региональной научной конференции "Уральские лингвистические чтения-2002" (Екатеринбург, 1-2 февраля 2002), на межрегиональной научно-практической конференции "Проблемы лингвистики и методики преподавания иностранных языков" (Тюмень, 25 октября 2002), на научной конференции "Актуальные вопросы лингвистики" (Тюмень, 21-22 марта 2002), на Всероссийской научно-практической конференции "Актуальные проблемы русистики" (Тюмень, 20-21 марта 2003), на межрегиональной научно-практической конференции "Традиции славянорусской культуры в Сибири" (Тюмень, 24 мая 2003), на Международной научно-практической конференции "Лингвистика и межкультурная коммуникация" (Екатеринбург, 30 сентября 2003), на Всероссийской научной конференции "Языковая личность как предмет теоретической и прикладной лингвистики" (Тула, 18-20 марта 2004), на областной научно-практической конференции "Актуальные вопросы методики преподавания русского языка" (Тюмень, 26 марта 2004), а также отражены в двенадцати ПУБЛИКАЦИЯХ.

Диссертация обсуждалась на заседании кафедры английского языка Тюменского государственного университета.

ОБЪЕМ и СТРУКТУРА. Диссертация состоит из Введения, семи глав, Заключения, Списка использованной литературы (172 наименования, 126 словарей и 32 источника), Списка сокращений и Приложения. Общий объем диссертационного исследования составляет 214 страниц печатного текста.

СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается выбор темы исследования, его актуальность, научная новизна; определяются объект и предмет изучения, формулируются цель и задачи, решающиеся в работе; указываются методы анализа; перечисляются положения, выносимые на защиту; отмечаются теоретическая и практическая значимость, апробация работы.

Первая глава "Исходные теоретические положения" посвящена выработке основных дефиниций и определению главных подходов к работе. В первом разделе описываются исходные понятия: "концепт", "картина мира", "менталитет"; "синоним", "синонимический ряд". Обосновывается роль описания концепта с помощью глагольной лексики, а также рассматриваются существующие подходы к толкованию и классификации концептов, предлагается методика их описания и формулируются основные положения, принимаемые в исследовании.

Когнитивный процесс неразрывно связан с понятием "картина мира", под которой в самом общем виде понимается упорядоченная совокупность знаний о действительности, сформировавшихся в общественном, групповом или индивидуальном сознании. Объективная действительность находит отражение в национальном менталитете, системе взглядов. Картина мира, основанная на ощущениях, представлениях, восприятии и мышлении человека, задает нормы поведения, систему ценностей и мировоззрения, влияющие на формирование и обобщение понятий.

В исследовании отмечается, что одним из важнейших понятий является менталитет как специфический способ восприятия и понимания действительности, определяемый совокупностью когнитивных стереотипов сознания, которые характерны для определенной личности, социальной или этнической группы людей.

В работе объясняется сущность концепта, который как всякий сложный лингвосоциальный конструкт не имеет однозначного толкования в лингвистике на современном этапе ее развития.

Используя данные научных подходов, мы понимаем под концептом многомерное образование, имеющее слоистую структуру: понятийную основу, внутреннее строение, валентные связи и культурологические особенности.

Мы согласны с мнением В.В. Красных о том, что концепт - есть "абстрагированная, но конкретно репрезентируемая идея "предмета", представленная в совокупности всех валентных связей, отмеченных национально-культурной маркированностью".

В исследовании разграничиваются такие феномены, как концепт и понятие. Понятие - это термин логики и философии, а концепт используется в математической лингвистике, культурологии, когнитивной лингвистике и лингвокультурологии.

Концепт в отличие от понятия не только мыслится, но и, будучи предметом эмоций, симпатий и даже столкновений, переживается (Ю.С. Степанов). Он включает в себя само понятие, являющееся его обязательным ядерным компонентом (Н.А. Красавский); "в глубине концепта мерцает понятие" (С.Х. Ляпин). Архитектоника концепта сложнее архитектоники понятия. Структуру концепта можно представить в виде круга, в центре которого лежит основное понятие, ядро концепта, а на периферии находится все то, что привнесено культурой, традициями, народным и личным опытом (З.Д. Попова, И.А. Стернин).

Основной метод исследования - концептуальный анализ. В работе также применяются компонентный, дистрибутивный с учетом валентностей и сопоставительный методы.

Важным способом исследования сущности концепта "желание" является изучение валентностей лексических единиц. С его помощью выявляется семантическое наполнение компонентов моделей, прежде всего объекта (Л.И. Богданова). Концепт "желание" рассматривается с учетом актантно-ролевой позиции глаголов, валентностной структуры, заложенной в синтагматических связях, позволяющих выявить семантические свойства предикатов.

Для исследования сущности концепта принимается методика проведения концептуального анализа В.А. Масловой¹, включающая

1) определение референтной ситуации, к которой принадлежит данный
концепт, а при наличии художественного текста эта операция производится
на его основе;

2) установление места данного концепта в языковой картине мира и языковом
сознании нации через обращение к энциклопедическим и лингвистическим
словарям; при этом словарную дефиницию мы считаем ядром концепта;

3) обращение к этимологии и учет ее особенностей;

4) привлечение художественных контекстов и паремиологических единиц
(пословиц и поговорок);

5) сопоставление полученных результатов с анализом ассоциативных связей
ключевой лексемы (ядра концепта).

При описании концепта "желание" мы используем некоторые из приемов
В.А. Масловой: 1) исследуем его этимологическое строение; 2) анализируем
словарные статьи толковых, энциклопедических, идеографических,

синонимических, двуязычных словарей и словарей-тезаурусов, считая словарную дефиницию ядром концепта; 3) изучаем художественные контексты и данные паремиологического фонда языков (пословицы и поговорки); 4) сопоставляем полученные результаты с анализом ассоциативных связей

Маслова В.А. Когнитивная лингвистика: Учебное пособие. - Минск: ТетраСистемс, 2004. - С. 45-46.

ключевой лексемы (ядра концепта), т.е. устанавливаем его связь с другими концептами.

Во втором разделе данной главы выявляются методологические основы концепта: рассматриваются методы компонентного, дистрибутивного анализа с учетом валентных связей и сопоставительного анализа, определяющие принципы описания концепта "желание".

В работе обосновывается правомерность толкования концепта "желание" с помощью анализа глагольных лексем, являющихся ядерным компонентом, "доминантой лексики" (Н.Ю. Шведова), структурным центром предложения.

Исследуя содержательную структуру глагола, которая имеет "идеоэтнический характер", можно получить представление о языковой картине мира (Л.И. Богданова).

Язык характеризуется наличием в его системе лексических группировок, различающихся построением, объемом и характером связей их составляющих. К таким группировкам в нашем исследовании принадлежат синонимические ряды русского, английского и немецкого языков.

Во второй главе работы "Концепт "желание", реализуемый в
этимологическом, парадигматическом, валентностном и

культурологическом отношениях" дается общая информация о содержании главы, представлено философско-психологическое видение понятия "желание" и его этимология.

Концептуальный анализ проводится с исследования внутренней формы, этимологических особенностей концепта "желание" (по методике В.А. Масловой). Экскурс в этимологию описываемых лексем со значением "желание" свидетельствует об универсальности и специфичности способа языковой концептуализации действительности.

Проанализировав определения концепта "желание" ведущих лингвистов, мы считаем, что данный концепт имеет ментально-волевую сущность (Ю.Д. Апресян, А. Вежбицкая, Г.Г. Сильницкий, Ю.С. Степанов).

В третьей главе, посвященной описанию концепта "желание" в русском языке на основе названной методики, осуществляется компонентный анализ глагольных лексем на парадигматическом уровне на материале словарных дефиниций, извлеченных методом сплошной выборки, из различных типов словарей русского языка, общим количеством 16. В их числе словари: Кузнецов С.А. Современный толковый словарь русского языка. - Спб.: Норинт, 2001. - 960 с; Новый объяснительный словарь синонимов русского языка / Под ред. Ю.Д. Апресяна. - М.: РАН Инст-т русского языка, 2000. - 488 с.; Толковый словарь русских глаголов: Идеографическое описание. Английские эквиваленты. Синонимы. Антонимы / Под ред. Л.Г. Бабенко. - М.: АСТ-ПРЕСС,1999. - 704 с; Ожегов С.И., Шведова Н.Ю. Толковый словарь русского языка. - М.: Азъ, 1999. - 928 с.; Словарь синонимов русского языка / Под ред. А.П. Евгеньевой. - М.: ООО Астрель, АСТ, 2001. - 648 с.; Александрова З.Е. Словарь синонимов русского языка. - М.: Русский язык, 1986.-600 с. и др.

Итоги компонентного анализа позволяют выделить интегральную сему, присущую исследуемым глаголам: "испытывать потребность, желать" и ряд дифференциальных сем: желать имеет семы: 1) чистое желание без намека на действующую волю субъекта; 2) стремление к осуществлению чего-нибудь или обладанию чем-либо; 3) любовное влечение; хотеть - 1) выражение наиболее типичного значения "желание"; 2) наличие действенной воли субъекта и готовность к реализации; хотение что-л. сделать; намереваться - 1) желание, хотение, рассчитанное на перспективу; 2) предположение решительного, волевого действия субъекта; 3) вынашивание замысла и ожидание предполагаемого результата в течение какого-то промежутка времени; стремиться имеет семы: 1) обращение субъекта мыслями и чувствами к кому-, чему-л.; 2) влечение; 3) упорно, настойчиво стараться попасть куда-л.; 4) домогаться; мечтать - 1) стремление; 2) представление, воображение, фантазии субъекта; 3) ожидание чего-то хорошего в будущем, "взлелеянного" в течение долгого времени; жаждать (высок.) имеет семы: 1) наличие чего-то очень важного для субъекта, выходящего за рамки обыденности; 2) удовлетворение потребности любой ценой вопреки желанию, нетерпеливое эмоциональное состояние; 3) плотское влечение (минимальный временной разрыв между возникновением желания и удовлетворением); вожделеть (устар. книжн. высок.) - 1) наивысшая интенсивность желания; 2) ощущение страстного (плотского) влечения.

Устанавливается синонимический ряд глаголов концепта "желание" в русском языке по степени нарастания интенсивности желания: желать, хотеть, намереваться, стремиться, мечтать, жаждать, вожделеть.

На следующем этапе исследования с помощью дистрибутивного метода с учетом валентных связей определяются синтагматические свойства глаголов, которые рассматриваются по принципу от значения - к форме, что позволяет полнее представить семантические характеристики концепта "желание". Примеры для анализа взяты из произведений русской художественной литературы: Лагунов К.Л. Больно берег крут. - Свердловск: Сред.-Уральское кн. изд-во, 1982. - 496 с.; Марков Г.М. Соль земли: Роман: В 2 кн. - М. Сов. Россия, 1981. - 597 с.; Марков Г.М. Строговы: Роман: В 2 кн. - М.: Сов. писатель, 1978. - 656с.

Выборка составила 1700 примеров из общего объема 1749 страниц.

С помощью дистрибутивного анализа выявляются следующие группы моделей: M1 - N1VN2 (желать, хотеть, намереваться, стремиться, мечтать, жаждать, вожделеть); M2 - N1VN₂N₃ (желать, хотеть); M3 - N1VV (желать, хотеть, намереваться, стремиться, мечтать, жаждать); M4 -N1VN2V2 (желать, хотеть, намереваться, жаждать). Синтагматические свойства предикатов определяются как значением глагола, так и семантическими свойствами, которыми характеризуется актант.

Анализ синтагматических характеристик предикатов и исследование валентных особенностей позволяет более объемно выявить семантическое наполнение компонентов моделей, прежде всего объекта, и сделать следующие выводы.

В русском языке субъект, испытывающий потребность (актант 1), как правило, одушевленное лицо (отдельная личность у глаголов желать, мечтать, вожделеть, стремиться либо группа лиц у глаголов хотеть, жаждать). Объект, на которого направлено действие (актант 2), может быть выражен одушевленным лицом (желаю ее, хочу тебя) или неодушевленным предметом, имеющим примитивные желания (физиологические: еда, хлеб, конфеты, чай), либо "окультуренные" (интеллектуальные), несущие как положительную коннотацию: счастья; окрыленности, наслаждения; знаний, творчества; славы, власти, так и отрицательную коннтотацию: чего-то плохого, дурного расположения духа, кровавых игр, мести, войны. Глаголы могут употребляться с существительными без предлога: хотеть самое сладостное; стремиться мыслями и чувствами; вожделеть страстной любви и с предлогами: хотеть на море; жаждать с неистовой страстью; мечтать о золотом времени. Предикат также сочетается с наречиями: очень, сильно, страстно, ужасно, (жаждать всеми силами души); вовсе, совсем; так, как; частицами: уже, лишь. Кроме того, актанты, сочетающиеся со статическими глаголами (знать, видеть, слышать, дожить) или динамическими (пройтись по селу, уехать в тайгу, проскочить в члены-корреспонденты, возвести город), выражены формой инфинитива или придаточным предложением с союзом чтобы (Они хотели, чтобы закончилась война).

На примере русских глаголов, обозначающих "желание" с помощью анализа валентных связей не только выявляются их полные семантические характеристики, но и определяется концептосфера "желание" в русском языке.

В четвертой главе описывается концепт "желание" в английском языке. С помощью компонентного анализа глаголов желания на парадигматическом уровне исследуются словарные дефиниции разных типов словарей английского языка в количестве 49, в том числе: Collins English Thesaurus. - Harper Сollins Publishers Ltd, 2000. - 1115 pp.; Roget's International Thesaurus. - Harper Collins Publishers, 1992. - 1141 pp.; Webster's Dictionary of Synonyms. - NY, 1980. - 998 pp.; Longman Dictionary of Contemporary English. -Addison Wesley Longman Ltd, 2002. - 1668 pp.; Longman Dictionary of English Language and Culture. - Addison Wesley Longman Ltd, 2002. - 1568 pр.; Longman Language Activator. - Addison Wesley Longman Ltd, 2002. - 1587 pp.; Англорусский синонимический словарь / Под рук. Ю.Д. Апресяна и И.А. Розенмана. -М.: Русский язык, 1988. - 544 с. и др.

Выделяется интегральная сема, присущая английским глаголам: "испытывать потребность, желать" и ряд дифференциальных сем: to want имеет семы от нейтрального, "чистого желания" до настойчивого стремления к цели; to wish - 1) пассивная мечтательность; 2) сомнение; 2) сильное желание; 3) гипотетичность, предположение; to will имеет семы: 1) волеизъявление; 2) намерение, побуждение к действию; 3) стремление; to desire - 1) определенное, страстное желание; 2) рвение, пыл; 3) целенаправленность; 4) любовное влечение; to covet - 1) зависть; 2) жадность; 3) владение тем, что принадлежит другому; 4) домогаться; to crave имеет семы: 1) страстное, неудовлетворенное желание; 2) настоятельная потребность; 3) просьба; 4) мольба; to long (for) - 1)

страстное желание; 2) желание обладать труднодостижимым или далеким; 3) тоска.

Выявляется синонимический ряд глаголов концепта "желание" по степени нарастания интенсивности желания в английском языке: to want, to wish, to will, to desire, to crave, to covet, to long for.

На следующем этапе исследования с помощью дистрибутивного метода с учетом валентностей определяются синтагматические свойства глаголов на примерах из художественных произведений английского языка Dreiser T. Sister Carrie. 1968. 594 pp.; London J. Martin Eden. 1960. 418 pp. и др.

В результате дистрибутивного анализа были установлены следующие группы моделей: М1 - N1VN₂ (to want, to desire, to crave, to covet, to long for); М2 - NVV₂ (to want, to wish, to will, to desire, to long for); М3 - ^VA^Ni (to wish, to will); М4 - NVN₂V₂ (to want, to wish).

Изучение валентных связей позволяет выявить семантическое наполнение компонентов моделей, прежде всего объекта, и сделать следующие выводы.

В английском языке актант 1 - всегда одушевленное лицо, которое выражено индивидуализированно либо группой лиц (I want, we want). Актант 2 может быть одушевленным либо неодушевленным предметом, выражающим физиологические потребности: coffee, cigarette либо интеллектуальные потребности, подчеркивающие интенсивность желания: love, fame, beauty. В моделях с существительным или местоимением в роли прямого дополнения актант 1 предполагает настойчивость, волю действовать: They wanted only truth, justice. В другой валентностной структуре подчеркивается особенность беспредложного управления у английских синонимов to want / to wish / to desire / to covet. Предикаты могут употребляться с прямым дополнением, обозначающим содержание желания: to covet an invitation, to crave a drink. Глаголы to wish, to crave, to long требуют предложного управления for smth: to wish for a book, to сrave for any kind of human touch, to long for music. Предикаты to want, to wish встречаются со сложным инфинитивным дополнением: he wanted / wished / them to be among the guests, лишь глагол to wish - с придаточным дополнительным, где глагол стоит в сослагательном наклонении: / wish I were at home. Актанты 2 могут быть как статическими to hear, to see, to read, так и динамическими to come, to go, to rise.

С помощью исследования валентностных структур определяется прежде всего семантика объекта, а также субъекта, его волевое и ментальное состояние, интенсивность желания, тем самым дается более глубокое описание концепта "желание". Выделяется концептосфера "желание" в английском языке.

В пятой главе работы предпринимается описание концепта "желание" в немецком языке. Компонентный анализ осуществляется на основе исследования словарных дефиниций глаголов из словарей немецкого языка, в количестве 24, в том числе: Neues Deutsches Wörterbuch Gesamtherstellung. -Naumann & Göbel Verlagsgesellschaft GmbH, Köln, 2000. -1064 s.; Langenscheidts Grosswörterbuch Deutsch-Russisch: In 2 Bänden. - Berlin, München, 1997;

Deutsches Wörterbuch, Fremdwörterbuch. - Genehmigte Ausg. Ts.: Bassermann, 1997. - 418 s.; Das Grosse Wörterbuch der deutschen Sprache: In 6 Bänden. -Dudenverlag, 1981; Bulitta Erich und Hildegard Wörterbuch der Synonyme und Antonyme. - Fischer Taschenbuch Verlag, 1994. - 795 s.; Рахманов И.В. Немецко-русский синонимический словарь. - М.: Русский язык, 1983. - 704 с. и др.

На парадигматическом уровне выделяется интегральная сема, присущая глаголам: "испытывать потребность, желать", и ряд дифференциальных сем: wünschen имеет семы: 1) удовлетворение внутренней потребности; 2) состояние согласия; 3) надежда; 4) высказывание тайного пожелания; 5) требование; 6) намереваться, собираться, стремиться; wollen имеет семы: 1) волеизъявление; 2) намерение; 3) требование; 4) предположение, размышление; 5) побуждение к действию; mögen имеет семы: 1) положительное отношение; 2) любить, нравиться; 3) состояние внутренней возможности, склонности; 4) вежливая просьба; 5) побуждение к действию; verlangen - 1) глубокое, страстное, неутоленное стремление; 2) вожделение; 3) тоска; 4) просьба; 5) жажда; begehren (высок. устар.) имеет семы: 1) страстное чувственное влечение; 2) корысть; 3) алчность; 4) жадность; 5) нетерпение, настойчивая просьба; 6) домогательство; lüsten (устар. поэт. редко) имеет семы: 1) страсть; 2) соблазн; 3) искушение; 4) пристрастие; 5) вожделение; 6) сладострастие; 7) похоть; gelüsten (высок.) - 1) душевный порыв; 2) сильная прихоть; 3) вожделение; 4) стремление получить удовлетворение.

Устанавливается синонимический ряд глаголов концепта "желание" по степени нарастания интенсивности желания в немецком языке: wünschen, wollen, mögen, verlangen, begehren, lüsten, gelüsten.

На следующем этапе исследования с помощью дистрибутивного метода определяются синтагматические свойства глаголов на примерах из художественных произведений немецкого языка: Remarque E.M. Im Westen nichts Neues. - Berlin und Weimer: Aufbau-Verlag, 1975. - 267 s. (Ремарк Э.М. На Западном фронте без перемен); Fallada H. Damals bei uns daheim. - Berlin und Weimar: Aufbau-Verlag, 1977. - 321 s. (Фаллада Х. У нас дома в далекие времена); Fallada H. Kleiner Mann - was nun? - Berlin und Weimar: Aufbau-Verlag, 1970. - 321 s. (Фаллада Х. Маленький человек - что же дальше?); Fallada H. Wolf unter Wölfen. Erster Teil. - Berlin und Weimar: Aufbau-Verlag, 1975. - 516 s. (Фаллада Х. Волк среди волков); Konsalik H.G. Die tödliche Heirat. - München: Hestia Verlag, 1983. - 220 s. (Конзалик Х. Смертельная женитьба); Konsalik H.G. Verliebte Abenteuer. - München: Breitbrunn, 1980. - 187 s. (Конзалик Х. Приключения влюбленных).

На синтагматическом уровне устанавливаются следующие группы моделей: M1 - N1VN2 (wünschen, wollen, mögen, verlangen, begehren, lüsten); M2 - N1VN2N3 (wünschen, gelüsten); M3 - N1VV2 (wünschen, wollen, mögen); M4 -N1V1N2V (wünschen, verlangen); M5 - NV (wünschen, wollen); M6 - N1VN2V2 (wollen, mögen, begehren, lüsten). С помощью анализа семантических свойств актантов в структуре глаголов выявляются синтагматические характеристики глаголов.

Дистрибутивный анализ с учетом валентностей позволяет выявить семантическое наполнение компонентов моделей, прежде всего объекта, и сделать следующие выводы.

В немецком языке актант 1 - всегда одушевленное лицо, которое выражено индивидуализированно (чаще всего глаголы wünschen / begehren / mögen) либо группой лиц (wollen / verlangen). Актант 2 может быть одушевленным либо неодушевленным предметом, выражающим физиологические потребности: Ruhe, Essen, Licht, mehr Grün либо интеллектуальные потребности, подчеркивающие интенсивность желания: Alleinsein, Genugtuung, die Pest an den Hals. В моделях с существительным или местоимением в роли прямого дополнения актант 1 предполагает настойчивость, волю действовать: Wir mögen den Krieg vergessen. В другой валентностной структуре подчеркивается особенность беспредложного управления (все синонимы, кроме lüsten / gelüsten), где требуется предлог nach+D: lüsteten nach einem Menschen. С прямым дополнением - содержание желания: begehre ihn mit ganzem Wesen. Актанты 2 могут быть как стативными (hören, sehen, sprechen), так и динамичными (rauskommen, verändern).

Валентные связи позволяют выявить семантическое наполнение компонентов моделей, прежде всего объекта, а также и субъекта, его волевое и ментальное состояние, характер желания. Дается более глубокое описание концепта и выделяется концептосфера "желание" в немецком языке.

В шестой главе, посвященной сопоставительному анализу глагольных лексем концепта "желание" в русском, английском и немецком языках на примерах текстовых иллюстраций, извлеченных методом сплошной выборки из художественных произведений русской, английской и немецкой литературы, выявляются сходства и различия глагольной лексики. Выборка из произведений английской литературы и переводных текстов составила 1296 примеров из общего объема 1012 страниц: Dreiser T. Sister Carrie. - Moscow: Higher School Publishing House, 1968. - 594 pp. (перевод М. Волосова - Т. Драйзер Сестра Керри); London J. Martin Eden. - Moscow: Foreign Languages Publishing House, 1960. - 418 pp. (перевод Е. Калашниковой - Дж. Лондон Мартин Иден).

Выборка из произведений немецкой литературы и переводных текстов составила 1483 иллюстрации из общего объема 1291 страница: Remarque E.M. Im Westen nichts Neues. - 267 s. (перевод Ю. Афонькина - Ремарк Э.М. На западном фронте без перемен); Fallada H. Kleiner Mann - was nun? - 321 s. (перевод И. Татариновой и В. Смирнова - Фаллада Х. Маленький человек, а что же дальше?); Fallada H. Damals bei uns daheim. - 321 s. (перевод Н. Бунина -Фаллада Х. У нас дома в далекие времена); Fallada H. Wolf unter Wölfen: T.1. -382 s. (перевод Р. Розенталя - Фаллада Х. Волк среди волков).

рамки концепта "желание", а только дополняют и уточняют семантическую

В результате сопоставительного анализа глаголов концепта "желание" было установлено, что переводческие эквиваленты английских и немецких глагольных единиц со значением "желание" на русский язык не выходят за рамки концепта "желан наполняемость актантов.

В английском тексте ряд глаголов (to seem, to think, to mean, to try, to let, to intend, can, could, must) и словосочетаний (to feel like, to be to, to be going to, to be in mood, to be anxious, should/would like to) имеют сему "потребность". Диапазон реальности осуществления желания в английском языке достаточно широкий. В примерах с гипотетичным желанием волеизъявление субъекта выражено как "просьба", "совет", "требование", "предложение" (речевые акты).

В немецком языке глаголы (denken, meinen, versuchen, sich sehnen, müssen, können, sollen) и словосочетания (gern haben, Lust haben, Absicht haben, Sehnsucht haben) также имеют сему "потребность". Субъект действия в предложениях с русским глаголом хотеть может быть как активным, так и пассивным, в немецком же языке субъект почти всегда активен. Диапазон значения русского глагола хотеть меньше, чем у немецкого, который кроме совпадающих значений выражает желаемое действие как реальное в будущем и желание, предлагаемое собеседнику в качестве призыва, побуждения к действию.

Выявляется семантическое поле глагольных лексем концепта "желание" на основе сопоставительного анализа русского, английского и немецкого языков.

В седьмой главе "Культурологическая специфика концепта "желание" исследуется паремиологический языковой фонд на основе сплошной выборки пословиц и поговорок русского, английского и немецкого языков из 15 словарей, в том числе: Deutsche und Russische Sprichwörter: 6000. -A.E. Graf. VEB Max Niemeyer Verlag Halle (Salle). 1988. - 297 s.; Еnglish proverbs and sayings: 500 сл. / Под ред. И.С. Гварджаладзе. - M.: , 1986. - 98 c.; Байер Х., Байер А. Немецкие пословицы и поговорки. - М.: Высшая школа, 1989. - 392 с.; Брускина Т.Л., Шитова Л.Ф. Краткий русско-английский фразеологический словарь: 2000 единиц. - СПб.: Лань,1999. - 256 с.; Даль В.И. Пословицы Русского народа. - М.: ЭКСМО-Пресс, 2000. - 616 с.; Дубровская О.Г. Русские и английские пословицы как лингвокультурные единицы. - Тюмень: Изд-во Тюменского гос. ун-та, 2002. - 164 с.; Русские пословицы и поговорки / Под ред. В. Аникина. - М.: Худож. лит-ра, 1988. - 431 с.; Словарь употребительных английских пословиц: 326 статей / М.В. Буковская и др. - М.: Русский язык, 1990. - 240 с.; Цвиллинг М.Я. Русско-немецкий словарь пословиц и поговорок: 700 единиц. - М.: Русский язык, 1984. - 216 с. и др.

Выборка из общего объема 2136 страниц текста составила 136 словарных статей, представленных в виде 13 фреймов.

В результате исследования было обнаружено, что Фрейм-1 "Желание -большая сила", Фрейм-2 "Хотенье - терпение" и Фрейм-3 "Чрезмерное желание - к беде" совпадают в языках.

В диссертации отмечается, что понятие "желание" - универсальное, лексикализованное во всех языках, является той формой, в рамках которой объясняются культурные понятия и правила в виде культурных сценариев, сформулированных в терминах универсальных концептов во всех языках мира (А. Вежбицкая). Универсальность русских, английских и немецких пословиц и поговорок заключается в том, что желание для всех языков является той силой,

которая побуждает субъекта к действию и толкает его на совершение поступков. "Желание - большая сила" (Фрейм-1): рус. Не насытится око зрения, а сердце желания; англ. Where there's a will, there's a way; нем. Wollen ist können. Субъект добивается желаемого через терпенье (Фрейм-2): рус. Хочешь кататься - люби и саночки возить; англ. He that would eat the fruit must climb the tree; нем. Wer will fahren, zieh' auch den Karren. Чрезмерное желание ведет к беде (Фрейм-3): рус. Своя волюшка доводит до горькой долюшки; англ. All covet, all lose; нем. Wer alles will, erhält nichts).

В работе выделяется ряд различий, показывающих национально-специфические черты. Для субъекта в русском языке желание - свобода поступков Фрейм-4 Хочешь, как хочешь; а не хочешь, опять твоя воля; Вольному воля, спасенному рай, бешеному поле, черту болото; Как хочу, так и ворочу; Фрейм-5 "Отсутствие желания - необходимость": Там своя воля, а тут своя доля; желание удержать свое (Фрейм-6), отстоять свою родину присуще русским (Ваша воля, а наше поле: биться не хотим, а поля не отдадим). Предложения в русском языке обычно безличные: Фрейм-1 Чего нет, того и хочется. Содержится много противопоставлений с употреблением союзов "а", "да" (Живи не как хочется, а как бог велит; Жарко желают, да руки поджимают).

В английском и немецком языках субъект оценивается как позитивно настроенный на выполнение своих желаний (англ. "Хочешь хорошо - делай сам" (Фрейм-7): If you want a thing well done, do it yourself_; нем. "Желать -стремиться к хорошему" (Фрейм-11): Wer etwas kann, ist überall willkommen), на эффективность своих действий и достижение результатов, рациональный и расчетливый (англ. "Желание довольствоваться малым" (Фрейм-10): I will not change a cottage in possession for a kingdom in reversion; нем. "Отсутствие желания ведет к плохому" (Фрейм-13): Wer nicht mag, wie er will, der muβ tun, wie er kann).

В английском языке субъект определяет границы желаемого: "Хотенье -смысл" (Фрейм-8) The wish is father to the thought; порой мечтателен, осуждает невыполнимость и нереальность желаний: (Фрейм-9) Mere wishes are silly fishes; If wishes were horses, beggars might ride. Английское предложение, как правило, краткое: (Фрейм-2) Much will have more, иногда в нем имеется средство выражения модальности: (Фрейм-9) I wish I may, (Фрейм-7) If you want to be happy, be happy. Английской культуре свойственна вежливая форма выражения своего желания, этикетная, клишированная.

В немецком языке специфика построения предложений такова: обязательное наличие субъекта, выражающего свое желание, свою волю (Фрейм-1): Guter Wille ist genug. Почти все пословицы имеют сложную структуру, а именно сложноподчиненные предложения с различными придаточными (Фрейм-2): Wer Honig lecken will, darf die Bienen nicht scheuen; (Фрейм-3): Man muβ tun, wie man kann, und nicht, wie man mag; (Фрейм-3) Was fremd ist, danach hat man Gelüst.

Русскому человеку свойственна открытость души, "окрыленность порывов", мечтательность, свободолюбие, стремление к самопожертвованию

"ради общего дела". Нормы английской культуры связаны с общими правилами социальной психологии: позитивного мышления, самовозвеличивания, независимости, хорошего самочувствия, предполагают, что каждый может сказать то, что он хочет, и выражать свои желания прямо и недвусмысленно (А. Вежбицкая). Для немецких норм культуры характерны такие традиционные ценности, как общественная дисциплина и порядок ("Ordnung muβ sein" -"должен быть порядок" - гласит немецкое правило), основанный на законной власти, отсюда частое употребление в речи глаголов, несущих коннотацию требования, отказа, несогласия, не только wollen, но и müssen (Ordnung) и verboten ("запрещено").

Анализ паремиологических единиц позволяет выявить общие и национально-специфические характеристики концепта "желание" в русском, английском и немецком языках. Устанавливается связь с другими концептами, например, "труд", "воспитание", "добро - зло" и др.

В Заключении формулируются выводы, которые сводятся к следующему:

1.        Актуальность настоящего исследования обусловлена общей
направленностью     современных     исследований     в     русле     когнитивной
лингвистики,   отсутствием   точного   толкования   концепта   и   методов   его
описания.

Выбор темы определяется также отсутствием однозначного понимания лингвистами концепта "желание" и полного сопоставительного анализа семантики, синтактики и прагматики глагольных лексем со значением желания.

В нашем понимании концепт "желание" имеет многомерную слоистую структуру. Его слои включают понятийную основу, внутреннее строение, дистрибутивные свойства, валентные связи и культурологические особенности.

2. При описании сущности концепта "желание" мы использовали
некоторые из приемов, предложенные В.А. Масловой: 1) исследовали его
этимологическое строение; 2) проанализировали словарные статьи толковых,
энциклопедических, идеографических, синонимических, двуязычных словарей
и словарей-тезаурусов, считая словарную дефиницию ядром концепта; 3)
изучили художественные контексты и данные паремиологического фонда
языков (пословицы и поговорки); 4) сопоставили полученные результаты с
анализом ассоциативных связей ключевой лексемы (ядра концепта), т.е.
установили его связь с другими концептами.

3.                                     В результате компонентного анализа на парадигматическом уровне
русских, английских и немецких глаголов со значением "желание" была
установлена    интегральная    сема    "испытывать    потребность,    желать".
Лексикографические   источники   дают   возможность   определить   общее   и
различное в семантике глаголов в русском, английском и немецком языках
концепта "желание". При этом устанавливаются общие дифференциальные
семы    (надеяться;    стремиться;    намереваться;    испытывать    страсть,
нетерпение, искушение). Нами выделены также семы, свойственные глаголам в
отдельных   языках:   в   русском   языке   -   абстрактность,   возвышенность:
мысленное    обращение;    воображение;    неуправляемость,    необыденность;

упорство; в английском языке - to want belonging to other (зариться), coveting (зависть), longing (вожделение), melancholy (грусть), nostalgia (тоска); в немецком языке - innere Möglichkeit (внутренняя возможность); Drang (душевный порыв); Hang (влечение); Gewinnsucht (корыстолюбие).

4. Установлены синонимические ряды глагольных лексем со
значением "желание": в русском языке желать, хотеть, намереваться,
стремиться, мечтать, жаждать, вожделеть; в английском языке to want, to
will, to wish, to desire, to crave, to covet, to long for; в немецком языке wünschen,
wollen, mögen, verlangen, begehren, lüsten, gelüsten, которые расположены по
степени нарастания интенсивности желания.

Синонимы различаются по следующим смысловым признакам: 1) характер предмета желаний; 2) интенсивность силы, присутствие которой человек ощущает в себе, и связанная с этим интенсивность его желания; 3) глубина желания; 4) время существования желания; 5) импульс к немедленному или скорому осуществлению желания; 6) наличие и характер сдерживающих факторов, препятствующих реализации желания; 7) готовность к активным действиям; 8) общее внутреннее состояние субъекта; 9) возможность несовпадения субъекта желания и субъекта действия.

5.                                     Выявленные   валентные   связи   предикатов,   их   сочетаемостные
свойства, определяющие прежде всего, объект, а также и субъект, его волевое и
ментальное   состояние,   позволяют   получить   более полное   семантическое
описание   концепта   "желание".   Выделяется   определенная   концептосфера
языков.    Наряду    с    универсальными    характеристиками    удовлетворения
физиологических ("простейших") потребностей (улыбаться, to smile, lächeln;
поехать   за   границу,   to   go   abroad,   ins Ausland fahren)   мы   наблюдаем
национально-специфические   черты,   свойственные   в   немецком   языке   -
индивидуализированность объекта: meine zehn Pfund Vorschuβ haben. Если в
русском    языке    подчеркивается    желание    субъекта    добиться    какой-то
возвышенной цели или создать что-либо конкретное (возвести город, выйти
победителями) не только в личных интересах, то в немецком языке желание
субъекта      направлено      на      удовлетворение      своих      индивидуальных
"окультуренных" потребностей, не связанных с общественными (persönlichen
Willen   ausdrücken).   В    английском   языке   наблюдается   лаконичность   и
сдержанность в выражении желания (to keep silence, to influence strongly). Через
объект желания выражена степень интенсивности действия субъекта, особенно
в русском языке (чудесного исцеления; неистовой страсти; изменить себя
всеми силами души; сделать самое сладостное и желанное).

6. В результате сопоставительного анализа выявляются сходства и
различия глагольной лексики на примерах текстовых иллюстраций,
извлеченных методом сплошной выборки из художественных произведений
русской, английской и немецкой литературы.

В проанализированных нами примерах из художественных произведений описываются человеческие потребности, страсти, внутреннее состояние субъекта через его адекватное (неадекватное), формальное (неформальное), критическое, порой алчное отношение к объекту. Авторы романов помещают

героев в различные бытовые, военные, до- и послевоенные ситуации; криминальные, любовные, сексуальные отношения, требующие сильного напряжения чувств, побуждающие субъект к действиям, совершению поступков.

На основе сопоставительного анализа русского, английского и немецкого языков выявляется семантическое поле глагольных лексем концепта "желание".

Переводческие эквиваленты английских и немецких глагольных единиц желания на русский язык не выходят за рамки концепта "желание", а только дополняют и уточняют семантическую наполняемость актантов.

7. Концепт "желание" также представлен паремиологическим фондом
(на материале пословиц и поговорок) в русском, английском и немецком
языках.

Понятие "желание" - универсальное, лексикализованное во всех языках и является той формой, в рамках которой могут быть объяснены культурные понятия и правила. Для русских свойственна открытость души, окрыленность, мечтательность, свободолюбие, стремление к самопожертвованию. Нормы английской культуры основаны на правилах позитивного мышления, самовозвеличивания, независимости, хорошего самочувствия. Для немецких норм культуры характерны общественная дисциплина и порядок.

В результате исследования были выявлены универсальные фреймы, совпадающие в языках, а также специфические фреймы, которые отражают самобытность субъекта. Фреймовые модели позволяют установить связь с другими концептами: "труд", "воспитание", "добро - зло" и др.

8. Выдвинутая гипотеза о ментально-волевой природе концепта
"желание", характеризующегося такими параметрами, как понятийная сторона,
этимологическое строение, валентные связи, культурологические особенности,
подтвердилась.

Основное содержание исследования отражают шесть таблиц в тексте работы и Приложение в виде девяти таблиц.

Положения диссертации отражены в следующих публикациях автора:

1. Мастерских С.В. Глаголы-доминанты концепта "желание" в английском
и немецком языках // Актуальные проблемы лингвистики: Уральские
лингвистические чтения - 2002: Материалы ежегодной региональной
научной конференции. - Вып. 15. - Екатеринбург, 2002. - С.77.

2. Мастерских С.В. Роль сопоставительной лингвистики в решении проблем
межкультурной коммуникации // Материалы международной научно-
практической конференции. - Омск, 2002. - С. 18-19.

3. Мастерских С.В. Перевод как основа контрастивного исследования //
Вопросы теории и практики перевода: Материалы Всероссийского
семинара. - Пенза, 2002. - С. 116-117.

4. Мастерских С.В. Синонимические ряды глаголов "желания" в русском и
английском языках // Проблемы лингвистики и методики преподавания
иностранных языков: Материалы ежегодной научно-практической
конференции. - Тюмень, 2002. - С. 47-49.

5. Мастерских С.В. К вопросу о сопоставительном методе при изучении
глагольных лексем // Проблемы лингвистики и методики преподавания
иностранных языков: Материалы ежегодной научной конференции. -
Тюмень, 2002. - С. 57-58.

6. Мастерских С.В. Понятие "желание" как фрагмент языковой картины
мира // Коммуникация и язык: Сб. статей преподавателей и аспирантов
факультета романо-германской филологии. - Тюмень, 2002. - С. 70 - 73.

7. Мастерских С.В. Семантика глаголов "желания" (на материале русских и
английских языков) // Актуальные проблемы лингвистики: Материалы
Всероссийской научной конференции. - Тюмень, 2003. - С. 140-143.

8. Мастерских С.В. Место компонента "желание" в семантической
структуре слова // Актуальные проблемы русистики: Материалы
Всероссийской научно-практической конференции. - Тюмень, 2003. - С.
50-53.

9.           Мастерских С.В. Особенности перевода глаголов концепта "желание" в
английском   и   русском   языках   //   Лингвистика   и   межкультурная
коммуникация:     Материалы     Международной     научно-практической
конференции. - Екатеринбург, 2003. - С. 205-206.

10.Мастерских С.В. Многозначность глагола "хотеть" и его эквиваленты в немецком языке // Культурологические и типологические аспекты языковых единиц: Сб. статей преподавателей и аспирантов факультета романо-германской филологии. - Тюмень, 2003. - С. 75-79.

11 .Мастерских С.В. Сопоставительный анализ глагольных лексем концепта "желание" английского и русского языков // Традиции славяно-русской культуры в Сибири: Материалы Всероссийской научно-практической конференции. - Тюмень, 2004. - С. 128-130.

12.Мастерских С.В. Сопоставительный анализ глагольных лексем концепта "желание" в русском и немецком языках // Языковая личность как предмет теоретической и прикладной лингвистики: Материалы Всероссийской научной конференции. - Тула, 2004. - 6 с.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Реферируемое диссертационное исследование посвящено лингвистическому анализу сетевого научного дискурса. Это сравнительно новое «направление лингвистических исследований, объектом которых являются правила построения связного текста и его смысловые категории, выражаемые этими правилами»¹. Лингвистика текста в настоящее время рассматривается как широкая, включающая несколько дисциплин наука, изучающая не только текст, но и текстуальный подход к языковым единицам более низкого уровня. В отчественной науке складываются различные направления этой дисциплины (И.П.Севбо , Г.Я.Солганик, О.И. Москальская, В.Г. Борбодько , М.Л. Макаров и др.). Терминопонятие "дискурс" сегодня - одно из сложнейших научных понятий, вбирающее в себя не только лингвистические составляющие, но и экстралингвистические, в равной степени необходимые для понимания текста.

Проблемой анализа научных текстов и разносторонним изучением этой единицы речи занимаются многие ученые - Э.Г.Ризель , Н.М. Разинкина , Е.С. Троянская, Л.Г. Бабенко, М.Н. Кожина , Л.В. Славгородская и др. Среди аспектов этого многостороннего изучения мы особо выделяем конститутивные характеристики научного дискурса, такие как цель, форма существования и статусное равенство участников, и с этих позиций анализируем материал исследования.

Актуальность изучения научного сетевого дискурса обусловлена прежде всего тем, что компьютерное общение становится все более распространенным видом коммуникации, при этом типы и жанры сетевого дискурса освещены в лингвистической литературе недостаточно. По нашим наблюдениям, специальных исследований по специфике научного сетевого дискурса не проводилось.

Николаева Т.М. Лингвистика текста// ЛЭС. М.: Советская энциклопедия, 1990.-685 с.

Объектом данного исследования является научное компьютерное общение, которое понимается нами как профессиональное коммуникативное взаимодействие ученых, осуществляемое посредством сети Интернет.

Цель работы - выявить специфические характеристики научного сетевого дискурса. Для реализации поставленной цели нами решаются следующие практические задачи:

1) раскрыть содержание терминопонятия «научный сетевой дискурс»
и установить его место в системе понятий лингвистики текста;

2) выявить конститутивные признаки научного сетевого дискурса;

3) охарактеризовать важнейшие языковые и текстуальные
особенности научного сетевого дискурса.

Материалом исследования послужили тексты сетевых конференций по лингвистическим и литературоведческим проблемам в сети Интернет, которые представляют собой тематически организованные форумы, предназначенные для обсуждения насущных общетеоретических и прикладных проблем и открытые для всех участников. Мы проанализировали тексты 1915 сообщений за период с 1/01/2002 по 1/10/2002, общий объем составил 4МБ, что соответствует 500 условным страницам.

В работе используются описательный, логико-синтаксический и традиционно-парадигматический методы исследования, которые актуальны для анализа разных уровней речи, а также стилистический и дискурс-анализ с элементами социолингвистического анализа для выявления характеристик участников общения и их влияния на сам дискурс.

Научная новизна исследования заключается в установлении конститутивных признаков научного сетевого дискурса, выявлении лексических, грамматических и текстуальных особенностей и

характеристике структурно-семантических и прагматических параметров такого дискурса.

Теоретическая значимость работы состоит в возможности использования ее результатов в изучении специфики научного сетевого дискурса как одной из жанровых разновидностей научного стиля текста.

Практическая значимость выполненного исследования видится в возможности применения результатов работы в курсах по общему языкознанию, стилистике, лингвистике текста, в спецкурсах по стилистике научного дискурса, а также в практической деятельности преподавателей при обучении студентов международным нормам научного общения посредством компьютера.

Основные теоретические положения и практические результаты докладывались на научно-практических конференциях «Актуальные вопросы лингвистики» (Тюмень, март 2002), «Информационные технологии в образовательном процессе высшей школы» (Тюмень, апрель 2002) и на научных семинарах кафедры общего языкознания Тюменского госуниверситета.

На защиту выносятся следующие положения:

1. Научный сетевой дискурс является особой разновидностью
научного текста, обладающий определенной спецификой на всех
уровнях языка.

2. Дискурс характеризуется тремя видами признаков,
важнейшими из которых являются системообразующие. К ним мы
относим авторство, адресатность, информативность и
интертекстуальность.

3. Сетевой дискурс совмещает в себе специфические черты,
присущие различным видам дискурса.

Общий объем работы составляет 289 страниц. Диссертация включает введение, две главы, заключение, список использованной литературы и два приложения.

СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается выбор темы исследования, актуальность и новизна, очерчивается проблематика и дается краткая историография вопроса, характеризуется материал, объект и предмет исследования и определяются цель и задачи.

Первая глава посвящена рассмотрению таких понятий как «текст», «дискурс», «научный стиль» и «сетевой дискурс». В первом разделе мы рассматриваем терминопонятие «дискурс» исходя из воззрений одного из основоположников теории дискурса Т. ван Дейка. Изучив взгляды различных ученых по этому вопросу, в конечном счете мы, вслед за Н.Н. Мироновой, принимаем следующее понятие дискурса: Дискурс - это

цельнооформленная____ единица_____ информации,____ обусловленная

лингвистическими и экстралингвистическими параметрами. Другие существуюшие дефиниции дискурса, такие, как вербальное общение, единство коллективного и индивидуального начал речи (В.Г. Борботько), или специфичный язык, выражающий особую ментальность (Ю.С. Степанов) менее соотносятся с нашими представлениями о предмете исследования.

Одним из аналитических аспектов изучения дискурса является классифицирование его типов. При рассмотрении дискурсных классификаций обнаруживается, что исследователи подходят к их типизации с различных позиций. В настоящее время выделяются три основных направления группировки лингвистических дискурсов, которые можно условно назвать прагмалингвистическим (приоритетность контекстуальных и ситуативных характеристик дискурса) (А.Н. Баранов , В.И. Карасик , И.В. Пешков ) , диалогическим (диалог - это основная форма функционирования дискурса) (А.К. Соловьева , Н.И. Теплицкая , Т.И. Олейник , Л.С. Маркинa , В.Г. Борботько , Е.В. Падучева , Т.М.

Дридзе , М.Л. Макаров ) и культурологическим (в основе общения лежит коммуникативная компетенция - Ю.А. Сорокин , Е.М. Верещагина , Е.П. Сеничкина , В.Г. Гак и др.) В нашей работе в качестве рабочей принимается версия иерархической классификации, где на первом этапе типологизации дискурса предлагается выделить две основные группы: личностный дискурс и институциональный дискурс. Критерием для их выделения являются отношения между участниками коммуникации, а на следующем уровне - цель общения и признаки коммуникативной ситуации. Дальнейшее членение типов дискурса происходит в зависимости от формы проявления языка (устный и письменный), от способа общения (массового или индивидуального), от тона или регистра речи (высокий, нейтральный, сниженный), от степени эмоциональности, спонтанности, нормативности, степени клишированности языковых форм, свернутости текста и некоторых других признаков. Одним из важных критериев разграничения дискурсов справедливо считается ориентированность на реципиента.

В современной лингвистике речевой текст понимается как продукт коммуникативной (в отличие от познавательной и предметно-практической) деятельности людей и является особым образом организованной моделью поведения, отражающей цели и мотивы коммуникантов, а также характеристики ситуации, в которой происходит общение. Исходя из этих позиций мы разграничиваем текст и дискурс следующим образом: текстом считается независимое, изолированное, обособленное от ситуации законченное речетворческое произведение. Под дискурсом (см. выше) мы понимаем также текст, находящийся в ситуации реального общения, текст в процессе своего создания и развития.

Считая текст единицей коммуникативной системы, строить типологию текстовых категорий, на наш взгляд, наиболее целесообразно, исходя из его системной организации с учетом взаимопроникновения подсистем, существующих в разных плоскостях, кроме того, необходимо

принимать во внимание функциональную направленность текста. Поэтому
целесообразно рассматривать категории согласно их важности в
формировании текста. Представляется уместным выделить три группы
категорий: системообразующие, системоприобретенные и

системонейтральные. Системообразующими считаются наиболее общие, главные, обязательные признаки, по которым определяется текст как таковой. По нашему мнению, в тексте следует выделить следующие системообразующие категории: 1) авторство; 2) адресатность; 3) информативность; 4) интертекстуальность. Это основные слагаемые, каждое из которых является необходимым и достаточным условием порождения текста. Сочетание основных системообразующих категорий определяет тип дискурса, в зависимости от которого происходит его последующее развитие. Этот высший уровень является единственным относительно жестким образованием, так как дальнейшая иерархия текстовых категорий изменяется под влиянием выбранного на первом этапе направления.

Другие признаки феномена системности имеют отношение к языковым единицам, но они относятся к числу дополнительных сопутствующих признаков текста. Если на системообразующем уровне мы говорим об абстрактном образовании, о тексте на уровне замысла, то на следующем этапе происходит реализация этого замысла, формирование дискурса. Под системоприобретенными категориями дискурса нами понимается такие параметры, которые дискурс как система приобретает в процессе своего последующего развертывания. Целесообразно разделить системно-приобретенные категории на две большие подгруппы: лингвистические и экстралингвистические. Системно-приобретенными категориями дискурса являются такие лингвистические параметры как: содержательность; структурность; стилевая и жанровая принадлежность; когерентность. Экстралингвистические же параметры (участники, обстоятельства общения и др.) представляют собой неотъемлемый

компонент любого дискурса. Третий уровень категорий дискурса -системонейтральный - включает необязательные, факультативные категории, не свойственные данному дискурсу.

Во втором разделе в целях нашего исследования нами выявляются характерные признаки научных текстов с учетом характеристик участников общения и коммуникативной ситуации. Исходя из положения о системности дискурса в целом, можно предположить, что научный тип дискурса является составным элементом общей системы и имеет свои конститутивные, системообразующие признаки, отличающие его от других типов дискурса.

Научный дискурс занимает особое место в общей системе типов дискурса, так как здесь различия между сокращенной и фиксированной дистанциями общения не являются определяющими. Наша позиция в этой ситуации заключается в признании за научным дискурсом институционального статуса. Правда, оппозиция формальность / личностность в текстах сетевых научных конференций выражена не так явно, как в других типах научного дискурса. Научный дискурс имеет свои категориальные признаки, выделяющие его из общей системы. Поддерживая мнение Л.В. Славгородской, мы считаем такими конститутивными признаками особую цель (проблематику), характеристики типовых участников и форму существования.

Третий раздел посвящен общей характеристике сетевого дискурса. Спецификой этого вида общения является использование особого рода сигналов коммуникации - электронных. Компьютерное общение представляет собой коммуникацию в виртуальной среде, и в этом состоит его важнейший отличительный признак. В современном обществе существует несколько возможностей общения с помощью компьютера: с помощью локальной сети, объединяющей несколько компьютеров, например, в пределах одного здания, или более обширных сетей -

национальной или даже глобальной, так называемой всемирной паутины (WWW - World Wide Web).

Компьютерное общение может быть как личностно-ориентированным (переписка по электронной почте), так и статусно-ориентированным (общение в конференциях). Оно содержит в себе признаки всех видов институционального дискурса, не принадлежа ни к какому из них полностью: типы институционального дискурса отражаются в жанрах компьютерного общения. В результате анализа ситуации и участников компьютерного общения приходится сталкиваться со сложной комбинацией дискурсов: передача сообщений одного пользователя другому по электронной почте (бытовое общение), официальный обмен и запрос информации по электронной почте (деловой дискурс), обсуждение научных вопросов в группах новостей и конференциях (научный дискурс), обсуждение вопросов преподавания и образования в конференциях (педагогический дискурс), реклама, появляющаяся на электронных досках объявлений (рекламный дискурс), обсуждение политических вопросов (политический дискурс).

Сетевой дискурс как вид общения объективно выделяется на основании следующих конститутивных признаков: электронный сигнал как канал общения, виртуальность, дистантность, опосредованность, высокая степень проницаемости, гипертекст, креолизованность, статусное равноправие участников, "смайлики", комбинация различных типов дискурса, специфическая компьютерная этика.

Компьютерное общение мы рассматриваем как особое функционирование языка, включающее различные жанры: 1) электронную почту (e-mail), т.е. письма, как правило, личного содержания от одного пользователя другому. 2) электронные разговоры 3) система электронных досок объявлений Би Би Эс - BBS (Bulletin Board System). 4) компьютерные конференции. Характерными признаками сетевых конференций, как отдельного жанра компьютерного общения, являются: 1)

сходство с научной конференцией в ее неформальной (кулуарной) части, 2) дистантность, 3) особая конвенциональность и наличие фиксированных правил общения, 4) тематическое подразделение, 5) письменная фиксация.

Сетевые научные конференции имеют огромное значение для пользователей с лингвистической точки зрения, так как участники такого вида общения имеют доступ к языковой культуре других народов, а широкое общение с представителями различных дискурсивных сообществ позволяет развивать гуманитарное образование и стимулирует развитие как родной речи, так и овладение иностранными языками, позволяет приоблести сопутствующие языковые навыки. Этот аспект отмечают многие методисты, которые используют интернет в процессе обучения тем или иным дисциплинам.

Специфика компьютерного этикета представляется весьма интересной для лингвистического изучения, поскольку компьютерное общение в настоящее время стало одним из ведущих способов коммуникации. Социолингвистическое изучение этикета включает, по мнению В.И.Карасика, освещение как языковых, так и внеязыковых средств общения для выявления социально значимых различий в коммуникативных ситуациях, установление универсальных и национально-специфических характеристик этикетного поведения, определение параметров этикетной вариативности.

Вторая глава, «Лингвистические черты научного сетевого дискурса», посвящена рассмотрению речевых особенностей, характерных для анализируемого типа дискурса. В трех разделах мы исследуем лексические, синтаксические и графические черты научного сетевого дискурса.

Научные сетевые конференции представляют собой обсуждение каких-либо проблем различных областей науки людьми, которые так или иначе интересуются этой проблематикой. Стоит отметить, что участниками таких конференций могут быть представители различного профессионального состава, поэтому, несмотря на специфическую

научную тематику, язык этого жанра в значительной мере отличается от подлино научного, т.е. для него характерен ряд особенностей, которые мы попытались выделить, используя материал форумов по вопросам лингвистики.

Специфика функционирования российских научных сетевых форумов обусловлена, на наш взгляд, несколькими причинами. Во-первых, в России компьютерное общение начало развиваться гораздо позже, чем в западноевропейских странах, где «компьютеризация» общества прошла на несколько десятилетий раньше, где к настоящему времени сложилась традиция пользования компьютерным языком и где приняты модели общения в компьютерной среде. Поэтому было бы неправомерно говорить о сложившихся российских нормах сетевого общения, возможно лишь фиксировать особенности функционирования языка в этой среде. Во-вторых, общение через интернет, в том числе участие в научных сетевых конференциях, стало неотъемлемой частью коммуникации членов научного сообщества зарубежных стран. В России же такой тип общения характерен в большей степени для молодежи и обеспеченной прослойки российского населения, к которой, к сожалению, не относятся большинство научных работников.

В первом разделе мы обращаемся к лексическим особенностям и выделяем следующее:

• В сетевом дискурсе широко представлены аббревиатуры, не только терминов, но и часто употребляемых в разговорной речи словосочетаний и целых предложений. Пришедшие из английского сетевого дискурса, они могут встречаться как на языке оригинала, например: IMHO = In My Humble Opinion (по моему скромному мнению), так и как сочетание русских букв, находящихся на соответствующих клавишах, например, ИЕЦ соответствует английскому BTW=By The Way (кстати) .

IMHO по-русски должно быть: Хеврон, Беэр-Шева, Акко, Яффа (доп.: Яфо), Наблус (доп.: Шхем), Фавор (доп.: Тавор), Хермон, Киннерет (доп.: Генисаретское озеро), Цфат, Эйлат, Шарон и Изреэль (через "э ").

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1996&t=1996

ИЕЦ по поводу документа на указанной ссылке: «т.е.» ни при каких остоятельствах не может на две строчки щепиться. Переносится целиком, и всё тут.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1987&t=1987

• Сетевой дискурс характеризуется сочетанием научных терминов и
разговорных слов, нейтральной и грубой лексики:

Рискуя вызвать скандал, замечу, что табуированная лексика языку необходима. И при этом она должна быть именно табуированной. И это печально, поскольку с некоторых пор я стала замечать, что простая матерщина уже не вызывает у жертв желаемого шока, что вынуждает пользоваться более сложными синтетическими ругательствами с многочисленными матерными корнями, звучащими намного гаже и похабнее, чем традиционные.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1978&t=1978

• Наряду с лингвистической терминологией встречаются
компьютерные жаргонные слова. Например,

А я предлагаю вевеве и вовсе похерить. И так понятно, что не телнет и не гофер. К тому же браузер всё равно по умолчанию пошлёт на какой-нибудь HTTP-порт, а не куда попало, а грамотный цербер (то бишь сервер <g>) сам разберётся.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1971&t=1971

• Для сетевого дискурса характерно активное использование английских слов, выражений в латинском написании, также как транслитерация английских слов:

So-o-o-o what? Я всего лишь привёл примеры, напрочь опровергающие оригинальное "доказательство ".

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1967&t=1967

Прошу прощения за оффтопик.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1209&t=1209

Анализ нашего материала позволяет сделать вывод об общей «демократизации» компьютерного лингвистического дискурса. Мы связываем это с двумя основными причинами: с одной стороны, это объясняется растущим интересом к языкознанию со стороны широкой общественности, а с другой, внутриязыковыми тенденциями влияния английского языка на русский. Язык является немаловажным компонентом любой сферы человеческой деятельности, поэтому неудивительно, что растущие межпредметные связи и внимание к языку специалистов в других областях знаний, например, медицины, привели к упрощению языка даже таких консервативных жанров, как монография и учебники, язык же компьютерного дискурса подвержен воздействию этих факторов вдвойне.

Во втором разделе, в котором рассматривается сетевой дискурс в текстуальном аспекте, выделяются структурно-синтаксические и функционально-прагматические характеристики. Первые сводятся прежде всего к совокупности моделей, характерных для научного стиля и устного разговорного стиля, вторые — к тем ситуативно-контекстуальным параметрам, которые дают возможность определить характеристики тональности компьютерного дискурса и характеристики участников общения.

Анализ синтаксических особенностей научного сетевого дискурса позволил установить, что в нем встречается большинство синтаксических конструкций, присущих как научному стилю, так и разговорному. Так, сложноподчиненные предложения со всеми видами подчинительной связи, простые двусоставные, осложненные простые типичны в равной степени, как и особый порядок слов, разные виды эллипсиса:

Буква Ч в скором времени и вправду будет признаваться исключительно твердой, так как и в настоящее она является лишь условно мягкой, стремящейся к отвердению. Фонетическое изображение буквы "щ" по современным нормам отсутствует.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1523&t=1523

Интересуясь такими вещами, и Вы, и Данила допускаете - явно, не описки а - ошибки.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1387&t=1387

К тому же это прекрасная кормушка для местных бюджетов -следить за чистотой языка.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1415&t=1415

Характеризуя функционально-прагматические характеристики, необходимо отметить, что важной чертой научного сетевого дискурса является обилие стилевых приемов, цель которых - компенсировать дистантность общения и придать ему выразительность, эмоциональность и насыщенность.

Ничего не могу поделать, Ваши темпераментные аргументы вызывают у меня желание сблизиться. Уточняю - позициями. Все Ваши положения побуждают ответить: да! да! да! да! Но - с присадкой.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1824&t=1824

Поскольку одна из основных функций компьютерного дискурса — оказание воздействия на собеседника, то важной его характеристикой является коммуникативная установка. Для научного компьютерного дискурса характерны различные способы организации дискурса с точки зрения перечисления элементов, поддержания контакта с участником общения, регулировки единиц, а также различные межтекстовые коннекторы или связки.

что же касается иноязычных слов, названий и имён, то вполне уместно передавать их на письме так, как это делается сегодня.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1735&t=1735

по поводу дореволюционных СМИ и учебников… в самом деле - заглянул в учебник физики издания конца XIX века, так там иностранные имена и фамилии действительно приводятся в оригинальном написании. более того - все имена и фамилии (как русские и нерусские) выделены жирным шрифтом.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1924&t=1924

В текстах компьютерных конференций частотны эксплицитные выражения, передающие авторскую позицию по какому-либо вопросу: Думаю, «языковой полиции» стоит следить не за чистотой языка в плане защиты его от засилья новых заимствований, а за сохранением чистоты и правильности хотя бы того, что есть

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1847&t=1847

И всё-таки не могу понять: зачем его дифференцировать-то?

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1598&t=1598

Важной характеристикой сетевого дискурса является стремление получить ответную реакцию, о чем свидетельствуют многократные побудительные фразы, вовлекающие участников форума в общение Развитие языка связано не только с изменениями в его грамматическом или стилистическом строе, но и с изменениями в фонетическом ряде. Если у кого-то есть что сказать по данной теме, просьба не замалчивать располагаемую информацию или же просто поделиться своим мнением.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1395&t=1395

Обобщая вышесказанное, можно утверждать, что синтаксическая организация текстов научных сетевых конференций приспосабливается к таким прагматическим установкам научной сферы общения, как четкость и точность. В то же время, для данного типа дискурса характерны синтаксические модели, присущие разговорному стилю, что служит для сокращение дистанции между коммуникантами.

Третий раздел показывает, каким образом графические средства выделяют научный сетевой дискурс в отдельный жанр. Проведенное нами исследование убедительно доказывает, что в этом смысле научный сетевой дискурс еще более эмоционален, чем традиционные научные жанры. Помимо традиционных средств выражения экспрессивности и активизации внимания читателя, таких как курсив, разрядка, жирный шрифт, знаки препинания, в жанре научного сетевого дискурса употребяются специфические средства.

Анализ графики компьютерного дискурса позволил установить, что в компьютерном общении наряду с традиционными графическими средствами выработались и специфические:

• многократное повторение восклицательного и вопросительного

знаков:

Мне жаль тех, кого будет контролировать министерство образования! От этого органа: школа - "муниципальное образовательное учреждение

среднего (полного) общего образования"!!!

И ведь писал я министру об этом безобразии - несть ответа!!!

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1488&t=1488

Правильно: вЕксели! ОфицерА??? ПикселЯ??? ИнженерА???

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1910&t=1910

• многократное дублирование одной и той же буквы:
Да-да! В своем послении Вы оччччень упростили язык.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1827&t=1827

• выделение заглавными буквами слов и фраз:

От них: детский клуб - "муниципальное образовательное учреждение
дополнительного образования = МОУДО"!!!!!!!!!!!!!!!!

НЕ СМЕШНО! ПЛАКАТЬ НАДО!

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1249&t=1249

• выделение ударения в слове заглавной буквой:

Как я понимаю, Ваша концепция такова: не позволим г-ну Метапуристу интегрировать некую часть эромата (неологизьм?) в нормативную плоть языка, для чего покажем - и, что харАктерно, защитим - их исключительную личностно-социальную значимость на своем вульгарном месте.

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1459&t=1459

Сегодня сосуществующие варианты: обеспЕчение и обеспечЕние. Выбираете Вы. Я выбираю первый вариант (ранее только он считался нормативным).

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1749&t=1749

Эти обозначения служат для выражения эмоциональности и экспрессивности, а также для сокращения дистанции между участниками конференций, то есть сближения коммуникантов. Именно поэтому возникла необходимость передачи эмоций и отчасти мимики пишущего при помощи комбинациии символов, представляющих собой стилизованные физионимии, если смотреть на них, наклонив голову влево. Такие обозначения эмоций получили название "смайлики" (англ. smile — улыбка). Общее количество этих обозначений превышает десяток, однако в исследуемом типе дискурса наиболее частотны следующие: :) - улыбка или :))) - широкая улыбка, ;-) - подмигивающая улыбка: Для ответа на вопрос об активном торможении процесса ликвидации необходимо уточнить два очень существенных момента, а именно: есть ли процесс и достаточно ли он активен? :) Пока никаких запретительных сущностей я здесь не вижу. Вас же не арестовали за надругательство над пунктуацией. И я вроде тоже на свободе, хотя вполне спокойно разобрала текст Вашего послания (видала и хуже ;-) Но в этом-то и заключается поразительная защищённость языка. Как его ни уродуй, а он всё равно понятен!

http://gramota.ru/forum/list.php?f=1&i=1593&t=1593

Анализируя язык сетевого научного дискурса, мы пришли к выводу, что в нем представлены разностилевые языковые явления, что обусловлено экстралингвистическими причинами.

В Заключении обобщаются основные теоретические посылки, а именно: представлена оппозиция «текст - дискурс», предложена классификация дискурса, рассмотрены текстовые категории дискурса и особенности научного дискурса. Суммируя результаты практического исследования, мы делаем вывод, что научный сетевой дискурс характеризуется рядом особенностей на лексическом и текстуальных

уровнях, а также является более экспрессивным за счет определенных графических кодов, конвенциональных в научных сетевых конференциях. По теме диссертации опубликованы следующие работы:

1. «Исследование информативно-содержательной структуры
вторичного текста»//Проблемы прикладной лингвистики. Сборник
материалов семинара. - Пенза, 1998. - С. 33 - 35.

2. «Современные подходы к формализации семантики научного
текста»//Языковая подготовка в вузе. Межвузовский сборник
научных работ. - Тюмень, 1998. - С. 38 - 40.

3. «Интеллектуальные стили в компьютерном дискурсе»//Славянские
духовные традиции в Сибири. Сборник материалов научно-
практической конференции. - Тюмень, 2002. - С. 125 - 128.

4. «Научные стили речи в компьютерном дискурсе»//Информационные
технологии в образовательном процессе высшей школы. Сборник
материалов научно-методического семинара. - Тюмень, 2002 - С. 80
-85.

5.            «Интеллектуальные стили научного изложения применительно к
анализу      логико-смысловой      структуры      текстов      научного
компьютерного    дискурса»//Актуальные    вопросы    лингвистики.
Сборник материалов научной конференции. - Тюмень, 2002 - (в
печати).

3 ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Постановка проблемы и актуальность темы исследования.

Книга Д.С.Мережковского «Иисус Неизвестный», впервые изданная в России в журнальном варианте в 1992-1993 годах без авторских комментариев (в 1996 году публикуется в полном объему по белградскому изданию 1932 года), видимо, одно из самых «неизвестных» произведений писателя. Мережковский завершает ею одну из своих трилогий, первые две части которой - «Тайна трех: Египет и Вавилон» (1925), «Тайна Запада: Атлантида - Европа» (1930). Приступая к исследованию «Иисуса Неизвестного», автор диссертации имеет спорные текстологические сведения о дате первой публикации книги и типе издания, а также противоречивые высказывания критиков и исследователей о жанре этого произведения, так и не ставшего за семь десятилетий своего существования предметом специального и целостного литературоведческого исследования.

В первых рецензиях на книгу Г.Адамовича, Б.Вышеславцева, С.Безобразова (Кассиана), И.Ильина, Б.Зайцева, Б .Поплавского, Ю.Терапиано и др. общей тенденцией станет восприятие «Иисуса Неизвестного» как «главной» книги Мережковского, открывающей новые перспективы в интерпретации творческого пути писателя, его философско-религиозных исканий. Традиция трактовать смысл этого произведения преимущественно в плоскости определения духовно-религиозных констант личности художника закрепится и в последующих работах о Мережковском (В.Рудич,А.Н.Николюкин,В.Н.Жуков,В.Д.Цыбинидр.).

В современной науке роман-эссе «Иисус Неизвестный» рассматривается исследователями как литературный материал, перспективность освоения которого очевидна, но при этом произведение продолжает оставаться одной из самых «непрочитанных» книг художника. В последние десятилетия предметом внимания литературоведов (Н.В.Барковская, Е.Г.Белоусова, Т.В.Воронцова, С.П.Ильев, В .А.Колобаева, Е.К.Созина, Л.Н.Флорова и др.) стали такие принципы романного мышления писателя, как циклизация, универсализм, зеркальность, бинар-ность, а также лейтмотивность. Изучению принципов поэтики Мережковского посвящена и эта работа.

Диссертантом предпринимается попытка прочтения романа-эссе Д.С.Мережковского «Иисус Неизвестный» с точки зрения своеобразия его поэтики, в частности мотивной организации текста. Неизученностью этого романа как явления художественного и необходимостью

4 включения его в сферу активного научного поиска определяются тема, цель, актуальность и

новизна настоящей работы.

Предметом исследования в диссертации является мотивная структура романа-эссе Д.С.Мережковского «Иисус Неизвестный».

Главный объект (материал) исследования - роман-эссе Д.С.Мережковского «Иисус Неизвестный». В область исследования не вошли две первые книги трилогии - «Тайна трёх: Египет и Вавилон» и «Тайна Запада: Атлантида - Европа», поскольку автора диссертации интересует не идейное единство произведений писателя, а своеобразие его поэтики. Диссертант опирается на сложившуюся в критике и литературоведении традицию осмысления произведения «Иисус Неизвестный» как итоговой книги писателя и как самостоятельного текста.

Кроме того, выбор материала обусловлен техникой мотивного анализа (Б.Гаспаров) с привлечением (посредством ассоциаций и на основании мотивных и тематических созвучий) в область изучения литературного произведения культурных текстов, интерпретация которых может способствовать описанию неявных смысловых уровней основного литературного материала. Поэтому в объект исследования включены такие художественные тексты, как «Легенда о Великом инквизиторе» (глава из романа Ф.Достоевского «Братья Карамазовы»), повесть Л Андреева «Иуда Искариот» и роман М.Булгакова «Мастер и Маргарита». Выбор именно этих текстов, субъективный характер которого очевиден, объясняется тем, что во всех этих произведениях представлена литературная версия жизни Иисуса Христа. Кроме того, этот ряд составляют произведения из разных культурных эпох, из различных духовных ситуаций (1887г.- 1907г.; 1929-1940г.), каждая из которых отразилась в жизненном и творческом опыте Мережковского и может помочь в описании мотивной структуры его произведения. Из обширного опыта научных и богословских интерпретаций Евангелия в область наблюдений вошли такие книги, как «Жизнь Иисуса» Д.Штрауса, «Жизнь Иисуса» Э.Ренана, «Жизнь Иисуса» Ф.Мориака. Включение этих текстов в контекст нашего исследования продиктовано тем, что авторы этих книг о жизни Иисуса, каждый по-своему интерпретируя смысл Писания, со-прикасались с образом Спасителя и сюжетом Его жизни.

Теоретико-методологическая основа диссертации.

Формируя собственный исследовательский инструментарий, диссертант учитывает разнообразный по целям и принципам опыт работы с категорией мотива. В основу представ-

5 лений о категории и её методологических возможностях положены идеи и приемы ученых

разных научных школ: А.Н.Веселовского, В.Я.Проппа, Б.В.Томашевского, А.И.Белецкого, В.Б.Шкловского, А.П.Скафтымова, Ю.М.Лотмана, Б.М.Гаспарова, А.К.Жолковского, В .И.Тюпы, Е.К.Ромадановской, И.В.Силантьева и др.

Обобщая отечественный опыт интерпретации и анализа литературных произведений через категорию мотива, признаками мотива диссертант считает повторяемость, вариативность, повышенную семантическую значимость. Анализируя не только мотивный состав, но собственно мотивную структуру текста, автор работы исследует принципы взаимодействия мотивных значений в ткани произведения. В интерпретации отдельных повествовательных элементов и мотивных связей опирается на опыт культурологических описаний, представленный в трудах С.С Аверинцева, Ю.М.Лотмана, В .Н.Топорова, Б.М.Гаспарова.

Такое изучение законов мотивной организации произведения, по мнению диссертанта, максимально отвечает цели работы - научному освоению материала, который ранее целостно с точки зрения поэтики практически не изучался. В то же время выбор научного инструментария продиктован спецификой литературного материала, приметой которого является демонстративная лейтмотивность повествования.

Кроме того, значимыми для диссертанта являются идеи отечественных и зарубежных исследователей, связанные с изучением поэтики романного творчества Д.С.Мережковского и мотивного состава его произведений (З.Г.Минц, В .А.Колобаева, Н.В.Барковская, С.П.Ильев, Е.К.Созина, Е.Г.Белоусова, А.В.Чепкасов, а так же Т.Пахмусс, В.Злобин, Б.Д.Розенталь, М.Слоним,и, С.Бедфорд и др.). В процессе формирования концептуальных положений работы автор диссертации опирался на критические высказывания о книге Мережковского «Иисус Неизвестный» М.Алданова, С.Безобразова (Кассиан), Б.Вышеславцева, Б.Поплавского, Ю.Терапиано, Б.Зайцева и др.

Цель исследования - изучение принципов организации мотивного уровня романа-эссе Д.С.Мережковского «Иисус Неизвестный» с установкой на интерпретацию его смысла

Исходя из цели, формулируются следующие задачи исследования:

1) сформировать категориальный аппарат анализа и интерпретации произведения через категорию мотива;

2) описать мотивную структуру текста, характеризуя семантику мотивов и механизмы
их сцепления друг с другом;

3) выявить принципы организации мотивной структуры, определяя тем самым особен
ности поэтики произведения;

4) включить в мотивный анализ произведения литературный и культурный контекст и
увидеть его в системе возможных интертекстуальных отношений, демонстрируя полноту
смысла его мотивной структуры.

В качестве научной гипотезы предлагаются следующие положения:

1. В романе-эссе Д.С Мережковского «Иисус Неизвестный» предметом изображения стано
вятся жизнь Иисуса (сюжет жизни Иисуса), духовный путь художника (сюжет жизни ге
роя-повествователя) и история воплощений Тайны Бога в культуре. Соответственно, в мо
тивной организации этого текста различаемы три основных комплекса:

- мотивный комплекс сюжета жизни Иисуса Неизвестного;

- комплекс мотивов, условно обозначенный диссертантом как «герменевтический»,
обоснованный ситуацией постижения Неизвестного, разгадывания, узнавания и одно
временно самопознания и творчества;

- комплекс мотивов, обусловленный семантикой мотива книги.

2. В структуре мотивного комплекса книги, организованного мотивами отражения, зеркала,
двойничества, света, слова, молчания, тишины, земли как книги, выражается представле
ние писателя о том, что тайна жизни Бога последовательно воплощается в культуре, в Кни
ге.

3. Сюжет жизни героя Иисуса представлен в романе-эссе как история богоявления в перспек
тивах «внешнего» (известного) сюжета жизни Иисуса Христа и «внутреннего» (неизвест
ного) сюжета жизни Иисуса Неизвестного. Организованный мотивами чуда, света, загадки,
тайны, молчания/тишины, зеркала, двойничества, творчества, мотивный комплекс сюжета
жизни Иисуса Неизвестного осуществляется одновременно в ряде фрагментов текста, спе
циально обозначенных автором как «Апокриф» и одновременно в масштабах всего произ
ведения

4. В перспективе «герменевтического» комплекса мотивов, представленного в произведении
мотивами чтения, знания, памяти, привычки/удивления, опыта/догмата, страха/радости,

сердца, ребенка, загадки, тайны, света, святости, воплощается сюжет жизни героя-повествователя - сюжет богопознания.

5. Контекст позволяет уточнить семантику мотива книги в романе Мережковского как книги о книге (прозы о прозе, литературы о литературе), а также как «книги для всех и для каждого». Выход в контекст позволяет определить поэтику отражений Мережковского в «Иисусе Неизвестном» как универсальный прием художественного воссоздания образа Иисуса Христа и сюжета Его жизни.

Основные результаты исследования, обладающие научной новизной:

1. В диссертации впервые целостно исследуется роман-эссе Д.С Мережковского «Иисус Не
известный» с точки зрения особенностей его поэтики.

2. В работе впервые описаны мотивный «состав», семантика основных мотивов, трехуровне
вая мотивная структура произведения Мережковского.

3. Поэтика отражений - такое наименование получает в диссертационном исследовании
принцип, определяющий мотивную организацию произведения с установленной систе
мой отражений между книгой и жизнью Иисуса Неизвестного, сюжетом его жизни и сю
жетом жизни героя-повествователя, где именно мотив, определяя созвучие и многоголосие
различных уровней повествования, является главным инструментом художника в осущест
влении творческого замысла.

4. В соответствии с техникой мотивного анализа предложен и обоснован культурный кон
текст изучения мотивной структуры книги Мережковского, представленный не только ху
дожественными текстами (Ф Достоевский, Л.Андреев, М.Булгаков), но и научными, бого
словскими жизнеописаниями Иисуса Христа (Д.Штраус, Э.Ренан, Ф.Мориак). Характери
зуя опыт Мережковского в связи с известными в культуре интерпретациями евангельского
сюжета, диссертант осуществляет описание мотивной структуры романа-эссе, уточняя се
мантику и функциональные возможности основных мотивных образований.

Практическая значимость диссертации. Результаты исследования могут быть использованы в вузовском и школьном преподавании русской литературы ХХ века, при разработке общих и специальных курсов по истории литературы.

Апробация работы состоялась на межвузовских научно-практических конференциях «Традиция: культура, образование» (Тюмень, 1995), «Духовные истоки современной письмен-

ной культуры» (Тюмень, 1999), «Художественная литература, критика и публицистика в системе духовной культуры» (Тюмень, 2000), всероссийской конференции «Культура. Искусство. Наука» (Тюмень, 2000). Основные положения диссертации освещены в шести публикациях.

Структура диссертации. Работа состоит из введения, пяти глав, заключения и списка использованной литературы, включающего 302 наименования.

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении даётся обзор работ и высказываний о романе-эссе «Иисус Неизвестный», определяются степень актуальности, новизна исследования, основные положения, выносимые на защиту, и мотивируется подход к произведению через исследование его мотивной структуры.

В первой главе «Мотив и мотивный анализ как теоретическая проблема» целью диссертанта является не описание процесса развития теории мотива в отечественном литературоведении, а исследование «описательных» возможностей этой категории. Ориентируясь на опыт интерпретации повествовательных текстов через категорию мотив, автор анализирует сферы функционирования категории: специфику материала, изучаемого с точки зрения мотивной организации, цели и задачи исследователя в работе с категорией.

В результате обобщения отечественного опыта исследований литературных произведений через категорию мотив (А.Н.Веселовский, В.Я.Пропп, Б.В.Томашевский, А.И.Белецкий, В.Б.Шкловский, А.С.Скафтымов, Ю.М.Лотман, Б.М.Гаспаров, А.К.Жолковский, В.И.Тюпа, И.В.Силантьев и др.), основанием исследовательского инструментария становятся следующие положения:

• Признаком мотива является его повторяемость и, как следствие, повышенная семантиче
ская значимость. Именно последовательный текстовой «функционально-семантический»
(В.И.Тюпа) повтор позволяет считать элементы текста мотивами.

• В роли мотива может выступать любое смысловое «пятно», то есть, любой элемент текста
на уровне героя, сюжета, предметно-вещного мира и т.д. (Б.М.Гаспаров). В границах от
дельного произведения мотивы комбинируются, образуя «комплексы», «узлы» (основани
ем для возникновения такого «узла» может быть персонаж, его пространственно-
временные границы, его действия, события его жизни).

9 В тексте мотивы соотносятся друг с другом, образуя мотивную структуру произведения.

Семантическое наполнение мотива обусловлено соотношением его вариантов и комбинациями с другими мотивами.

Последовательная семантическая повторяемость ряда феноменов в границах отдельного текста позволяет говорить о приеме лейтмотивности как особенности поэтики конкретного произведения, а если подобного рода явления наблюдаются в нескольких произведениях писателя, то речь может идти об особенностях поэтики писателя в целом. Мотив как единица текста существует в перспективе преодоления границ между текстом и контекстом в процессе смыслового взаимодействия явлений культуры. Включение «внешней информации» в исследуемый текст не является препятствием для изучения его структуры, а напротив, может способствовать выявлению скрытых от исследователя мотивных соотношений. По наблюдениям диссертанта, мотивный анализ как подход к исследованию литературного произведения оформляется на пересечении двух тенденций:

- описания мотивной структуры произведения (В.Я.Пропп, Б.В.Томашевский,
Ю.М.Лотман);

- в контексте других явлений культуры, за пределами исследуемого произведения
(А.Н.Веселовский, А.И.Белецкий, В.Б.Шкловский, А.П.Скафтымов, А.К.Жолковский,
В.И.Тюпа).

В литературоведческом опыте Б.М.Гаспарова обе эти тенденции объединились. В настоящем исследовании, хотя автор во многом следует практике мотивного анализа Б.М.Гаспарова, делается акцент на описании именно мотивной структуры произведения. Границы текста здесь не столь открыты перед культурным и литературным контекстом, как это наблюдается у Гаспарова. Кроме того, выбор контекста аргументируется не только ассоциативной техникой мотивного анализа, но и особенностями мотивной структуры основного текста.

Изучая мотивную структуру произведения, автор работы исходит из того, что каждый мотив обладает устойчивым набором значений, отчасти заложенных в нем генетически, явившихся в процессе долгой литературной истории, и одновременно есть оригинальное образование, результат взаимодействия образов и мотивов в ткани конкретного текста.

10 Вторая глава «Структура и семантика мотива книги в романе-эссе

Д.С.Мережковского «ИисусНеизвестный» посвящена описанию мотивного комплекса книги.

Внетекстовым источником в интерпретации мотива книги в произведении Мережковского является, по мнению диссертанта, установившаяся к ХХ веку традиция относиться к книге как важнейшему атрибуту духовной жизни человечества. Сущность книги связана с тайной, таинством и одновременно с бытием вещей¹.

Важными составляющими в семантике мотива книги в «Иисусе Неизвестном» становятся высказывания автора романа об особом статусе Евангелия как книги: Евангелие способно расти и изменяться, подобно всему живому на земле. Поэтому и мотив книги в произведении Мережковского осуществляется как многокнижие, многоголосие двухтысячелетней человеческой культуры. Характеризуя структуру мотива в перспективе отношения книги и тайны, автор диссертации наблюдает в романе следующее разграничение: Евангелие как «богослужебная книга»; «Неизвестное Евангелие»; «Утаенное Евангелие»; «Женское Евангелие», «Евангелие от Иисуса», земное Евангелие (земля как книга). Кроме того, «Евангелием от Пилата» называет художник труд Э Ренана «Жизнь Иисуса».

Каждое из Евангелий трактуется художником широко, семантику мотива книги как многосоставного единства определяют все известные в культуре высказывания о Христе и Евангелии: канонические Евангелия, апокрифы, аграфы, свидетельства, надписи, сочинения отцов Восточной и Западной церквей, богословов, критиков, историков, философов, писателей и поэтов. Цитатность является характерной приметой текста Мережковского. Десятки книг «встретились» в произведении в многокнижном опыте постижения тайны земной жизни Иисуса Христа. В романе даются ссылки на авторитетный опыт Серафима Саровского, Макария Великого, Афанасия Великого, св. Поликарпа Мученика, Афанасия Сирийского, Серапиона Антиохийского, Иоанна Дамаскина, бл. Августина, Франциска Ассизского. Цитируются «Воспоминания апостолов» Юстина Мученика, труды Маркиона и Климента Александрийского, свидетельства Иосифа Флавия, высказывания Д.Штрауса, Э.Ренана и других критиков. В поисках Иисуса Неизвестного герой-повествователь обращается к книгам Ф.М.Достоевского, Н.В.Гоголя, И.С.Тургенева, Гераклита, Оригена, Гегезиппы, Платона, Аристотеля, Гомера, Ев-рипида, Ф.Аквинского, Б.Спинозы, А.Данте, Б.Паскаля, И.-В.Гете, Ф.В.Шеллинга, А.Бергсона,

ФНицше, В.В.Розанова и др. Многие свидетельства обозначаются в произведении как «утаенные Евангелия», как сокровенный опыт постижения тайны Бога на земле. «Утаенным Евангелием» названы в произведении фрагменты, в которых художник предлагает свою историю жизни Иисуса Неизвестного.

Концептуально значим для понимания структуры всего комплекса мотив земли как книги. «Земная книга» является непременным условием для постижения тайны земной жизни Иисуса. Цветок, цвет, дом, озеро, колодец становятся в повествовании приметами богоявления и представляют одну из самых «нечитаемых» книг, в которой отразилось чудо земной жизни

Господа.

В процессе анализа диссертант сталкивается не просто с многокнижным опытом жизнеописаний Иисуса Христа, но с процессом создания произведения-книги об Иисусе Неизвестном. При этом текст Мережковского, включаясь в систему многокнижия, приобретает особый статус в самой попытке собрать многоголосие свидетельств в один «живой неумол-кающий голос».

Как наблюдает автор диссертации, между всеми Евангелиями в повествовании устанавливается связь через мотивы света (свеча, огонь, расплавленный металл), святости. Цитируемые художником высказывания характеризуются через образы света и свечи, а весь многокнижный опыт представлен здесь как стремление к свету, солнцу - Христу, как движение от свечи к солнцу.

Мотив книги, звучащий в ряде вариантов как «живой неумолкающий голос», продолжается в мотивах слова, звука, молчания, тишины. По мнению диссертанта, в произведении Мережковского важна семантика и устного, и письменного слова, но основу мотива составляет формула «по ту сторону слов», «по ту сторону Евангелия». Сопоставляя апокрифы, аграфы с каноническими текстами Писания, художник пытается «сердцем» выбрать среди нескольких вариантов самое «живое слово» - таков его путь к своему герою.

Значимым для понимания мотива слова в тексте становится противопоставление слова молчанию как внешнего опыта внутреннему, зримого образа - его «глубине». Семантическое продолжение молчания (безмолвия) - мотив тишины. Противопоставлен мотиву молчания и обусловлен мотивом слова мотивный ряд, начинающийся в слове звучащем, продолжающийся

¹ Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. - М., 1991. - С. 189.

12 в звуке, аккорде, «шуме моря», а затем мелодии и музыке. Одновременно в системе образов

моря и раковины оформляется граница между жизнью и книгой.

Среди источников звучащего слова в произведении как мотивы оформляются в своей повторяемости названия музыкальных инструментов. Арфа, флейта и свирель - источники звука и образы бытия вещей, через которые божественное слово является в сердце человека. Мотив слова и связанные с ним мотивы молчания, тишины, звука, аккорда, музыки осуществляются в многообразии своих вариантов при актуальности позиций говорящего и слушающего, источника и адресата в ориентации повествователя на «живое слово». В системе мотивных вариантов осуществляется связь между явлениями различного порядка: между вечным и земным, между книгой и жизнью, между жизнью Иисуса Неизвестного и жизнью героя-повествователя.

Мотив зеркала, зеркальности - один из самых исследуемых в поэтике Д.С.Мережковского - в этой книге писателя становится важнейшим структурообразующим элементом текста. В соответствии с принципом отражения строится само бытие книги. Книга по отношению к таинственной жизни Спасителя становится её отражением, но при этом не является книгой о жизни Христа, а есть «сама эта жизнь». Читающий и пишущий книгу при-частен к этой зеркальности, но он, прежде всего, обретает в книге и слове сердечную причастность к жизни Неизвестного. Кроме того, зеркало открывает перспективу зазеркалья. Этот семантический вариант мотива сопровождается повторяющейся установкой повествователя взглянуть «по ту сторону» явлений, «по ту сторону» Евангелия, в отражении разглядев тайное, сокрытое.

Из установки «увидеть Иисуса Неизвестного» возникает мотив тени. По логике автора, знать, что Иисус действительно был, - значит видеть Его, но ложный опыт чтения Евангелия способен обратить в тень Его присутствие в мире. Вместе с тем в тексте существуют указания на связь тени с солнцем, где солнце есть условие для тени, подобно тому, как истина есть условие для ошибки, условие для двойника. «Отражение», «призрак», «привидение», «тень», «двойник» - особенностью этих мотивов является актуализация границы между телом и духом, светом и тьмой, жизнью и смертью.

Мотив двойничества включен в мотивный комплекс книги по принципу «точного» и «опрокинутого» (ложного) зеркала. Варианты мотива оформляются в русле характеристик

центральных персонажей произведения: евангелиста Иоанна («два брата-близнеца, с очень похожими лицами»), Марии - матери («то земная раба, то Царица небесная») и Марии Магдалины («другая Мария»). Больше других «двоится» образ Иисуса Неизвестного (девочка, привязанная к ножке кровати, сходство-различие с Иоанном Крестителем), главным «двойником» Его в книге является дьявол. Одновременно в системе раздвоений и отражений (ложных, искаженных и истинных) происходит становление слова героя-повествователя.

Характеризуя мотивный комплекс книги, диссертант считает основой его структуры концептуальную для поэтики произведения идею писателя о воплощении Слова (Логоса) в земном сюжете жизни Спасителя. На основании этой идеи в «Иисусе Неизвестном» устанавливается ситуация особого рода, определяющаяся стремлением художника создать «книгу книг», в которой были бы учтены все известные и возможные высказывания о жизни Иисуса Христа. При этом в соотношениях мотивных вариантов, в связях между мотивами диссертантом прослеживается закономерность: всякий элемент мотивной структуры включается в систему установленных отражений. Эффектом последовательных, разноуровневых отражений компонентов структуры обусловлена особенность поэтики этого мотивного комплекса.

Третья глава «Сюжет жизни Иисуса Неизвестного» состоит из двух параграфов: 3.1. Система мотивов, организующих сюжет жизни Иисуса Неизвестного; 3.2.Сюжетное единство художественного апокрифа Мережковского вромане «Иисус Неизвестный».

В этой главе предметом исследования становятся мотивные соотношения и принципы мотивных взаимодействий, организующих смысловой центр произведения, каким является герой Иисус Неизвестный. По мнению диссертанта, система мотивов, определяющих сюжет и сам образ Иисуса Неизвестного не однородна, структурно организована в нескольких смысловых плоскостях. Опыт творческого и духовного постижения евангельских событий осуществляется как апокриф художника в масштабах всего произведения Мережковского, и вто же время «художественным апокрифом» могут быть названы такие фрагменты текста, в которых писатель предлагает личный вариант изложения некоторых событий из жизни Иисуса Неизвестного, сопровождая их пометкой «Апокриф».

Через всё произведение звучит установка Мережковского увидеть в евангельском сюжете человеческую жизнь Спасителя, определяются мотивы Его поступков и связь между со-

14 бытиями Его жизни. Помимо известной по евангельским свидетельствам хронологической

последовательности в сюжете жизни Иисуса Христа, с точки зрения диссертанта, устанавливается связь между событиями через мотивы чуда, радости, света, через обусловленные семантикой мотивов мотивные отношения (например, свет-солнце, свет-тьма, свет-звезда, свет-огонь). Этими связями и мотивами оформляется внутренний сюжет жизни Иисуса Христа, скрытый за известными событиями евангельской истории.

Смысловым стержнем в этих мотивных переплетениях диссертант считает мотив света, поскольку именно свет входит в семантику мотивов солнца, звезды, радости. Сюжет жизни Иисуса Неизвестного, отмеченный нарастанием света, в общих мотивных очертаниях представляет собой движение от звезды к солнцу, от малой радости к великой радости. В системе всех сквозных мотивных отношений свет неотделим от своего антипода - тьмы (ночи, мрака). Свет и тьма - противоположности, на границе которых оформляется мотивный ряд тень -призрак-двойник.

Мотивами солнца, света обозначены чудеса Иисуса (мотив чуда), кроме того, они связаны с мотивами удивления и страха/радости, двойничества и огня. Собственно мотив чуда, осуществляясь в системе вариантов, становится важнейшим атрибутом событий в сюжете жизни героя Иисуса Неизвестного. Логика автора достаточно проста: то, что свершалось на земле, и живыми свидетелями чего являлись многие люди, не есть чудо в полной мере. Более того, для него «единственное чудо - Он сам» (Иисус Христос), а остальные чудеса - вопрос веры в Него. Мотив чуда в повествовании связан с опытом богопознания: каждое чудесное событие - это миг явления Иисуса миру, в котором «открывается иная действительность, большая, чем та, в которой мы живем».

Все эти мотивы дают писателю возможность отыскать значимые «точки» в жизни героя, выстроить их в «линию» и разглядеть в свидетельствах о Нем события земной жизни Иисуса Неизвестного.

По мнению диссертанта, принципиально не завершенный и потому не обозримый в перспективе всего произведения Мережковского, сюжет жизни героя Иисуса Неизвестного в границах «художественного апокрифа» предстает перед читателем как сюжет богоявления. Эпизоды, составляющие «художественный апокриф» (их десять: «два маленьких Апокрифа» о Благовещении и Рождестве; апокриф о Пастушке; апокриф с девочкой-двойником, явившейся

15 Мирьям; небольшой апокриф о пребывании Иисуса в назаретсткой синагоге; два апокрифа о

Крещении; апокриф об Искушении; стихотворный апокриф; апокриф о Царстве Божием), сю-жетно связаны между собой. Доказательством тому являются не только характерные обороты, указывающие на продолжение одного фрагмента другим, но и особенности их мотивной организации.

В работе (второй параграф главы) предлагается мотивный анализ эпизодов, представляющих «художественный апокриф». По мнению диссертанта, в масштабах сюжетного оформления земной жизни Иисуса Неизвестного все его эпизоды выстраиваются в целостное высказывание о постижении Тайны Бога. Причастность к этой тайне дана в облике Мирьям, затем в тайном слове Благой Вести о рождении сына - Спасителя, эту Тайну узнают дети, цветы и животные, причастны к ней пастухи, первые из людей, заметившие на небе Рождественскую звезду, наконец, сам герой Пастушок открывает в своем сердце тайну земного воплощения Сына Божьего. В Крещении, в момент встречи Иисуса с Иоанном Крестителем, почти приближается к этой тайне человечество, поскольку люди уже знают о Нем и ищут в толпе лицо Иисуса Неизвестного. На границе света и тьмы, жизни и смерти осуществляется сюжет жизни героя, через который открываются миру тайны самого Бога. Соблазн смерти, соблазн двойника - атрибуты все того же события богоявления. А дальше сюжет стремительно развивается от страха смерти к чуду с хлебами, от чуда к Царству Божьему.

Четвертая глава «Герменевтический» комплекс мотивов в «Иисусе Неизвестном» Д.С.Мережковского» посвящена описанию мотивного комплекса, смысловым центром которого является герой-повествователь.

Основанием комплекса становится мотив «чтения книги». В тексте отчетливо прослеживается связь мотива чтения Евангелия с мотивами, которыми обусловлен процесс чтения.

Во-первых, чтение представляется герою-повествователю как выбор между опытом и догматом (полярные мотивы опыта и догмата). В свою очередь, в «опыте» открывается семантика мотива памяти с выходом к мотиву сердца.

Во-вторых, чтение есть познание. При этом мотив знания (познания), представляя многоуровневый процесс, в структуре комплекса связан с мотивами «привычки/удивления», стра-

ха/радости, сердца, ребенка, творчества, чуда и света, а также загадки и тайны.

В-третьих, чтение является условием для встречи. Мотив встречи связан с мотивами сердца, опыта, удивления, ребенка, художника, света и Святости. В системе этих мотивов осуществляется связь между мотивами чтения и письма («письмо в разлуке»).

Процесс чтения Евангелия принципиально не завершен и приравнивается Мережковским к жизни одного человека (героя-повествователя) и одновременно всего человечества. Однако чтение стало основанием для привычки (противоположность привычки - удивление), которая является препятствием для сближения жизни и чтения, Книги и мира. Намеченный разрыв настолько велик, что писатель вынужден констатировать ситуацию близости Конца. Процесс чтения приблизил героя-повествователя к критической точке сюжета его жизни, определил актуальность выбора между «этим миром» и Книгой, между опытом и догматом.

Опыт и догмат - это «герменевтические» мотивы, определяющие условия сочетаемости других мотивов комплекса. Перенести догмат в живой опыт - необходимое условие для чтения Евангелия. Если догмат есть закон, привычка, неживое знание, то именно в опыте предельно сближаются жизнь героя-повествователя и процесс чтения Евангелия.

Слух, зрение, осязание, «вкушение» - составляющие чувственного и сверхчувственного опыта всякого человека - определяют установки героя-повествователя на достижение герменевтических задач. «Увидеть», «заглянуть», «услышать» и, напротив, быть слепым, глухим, окаменеть сердцем - атрибуты пути художника в произведении.

Мотив памяти осуществляется в повествовании и как «чувство», естественное для человеческой природы, и как принцип связи между событиями прошлого, настоящего и будущего. Автор отличает «память глаза», «память слуха», «память вкуса», «память сердца» и «память ума» (в семантике противопоставлений ума и сердца).

Мотив знания входит в группу мотивов, организующих процесс «чтения Евангелия», и обозначает, прежде всего, тип рационального постижения истины. Вместе с тем он вырастает до масштабов сложнейшего символа, является многоуровневым, поскольку жизнь Христа не может быть предметом обычного знания.

Диссертант фиксирует мотивные варианты, в которых знание предстаёт как повседневный, практический опыт человека в освоении явлений внешнего мира; как научный опыт (в русле этого знания герой-повествователь сопоставляет свидетельства и факты, анализирует их,

дает переводы слов, выступая как историк и лингвист) и как высшее познание (гнозис), к которому герой стремится. В этом предельном значении знание тождественно любви. Среди тех, кому доступен этот тип знания, писатель назовет апостола Павла и Франциска Ассизского.

Процесс познания включает в себя у Мережковского ряд составляющих: всё начинается с удивления (мотив привычки-удивления), человек фиксирует противоречия, загадки (мотивы загадки, ключа), разгадывает их на основании повседневного опыта и научного знания, приближается к мудрости (мотив сердца), которой открываются тайны (мотив тайны), а дальше начинается опыт или ребенка (мотив ребенка), или художника (мотив творчества). Мотив знания оформляется как предмет рефлексии художника, поскольку знание по своей природе амбивалентно, способно приблизить к чуду и отдалить от него.

В процессе интерпретации, в момент соприкосновения с тайной, открывается перед героем-повествователем двойная перспектива событий евангельской истории. Постичь тайну означает проникнуть в сокрытый смысл явлений. В романе-эссе Мережковского эта двойная перспектива обозначается полярными понятиями мистерия и история.

Мистерия и история в тексте трактуются как «две меры - два мира», как внешний и внутренний опыт, происходящее в вечности и происходившее во времени. В процессе чтения герой-повествователь отличает события, происходящие на границе мистерии и истории: совершаясь в мистерии, они не явились в истории. В его инструментарии появляются математические понятия, такие, как линия и точка, где линия соотносима с сюжетом жизни, а точка есть составное звено этого сюжета.

Герой-повествователь последовательно вводит в речь не только такие понятия, как «геометрия», «линия», «точка», «система координат», но и включает их в описание самых абстрактных явлений и величин. Подобное сочетание рационального знания и иррационального проникновения в текст - приметы пути героя-повествователя, его сюжета.

Диссертант считает, что герой-повествователь не только стремится осуществить поставленную в начале книги творческую задачу, но и продемонстрировать путь её достижения. В то же время он не просто включает в процесс своихпоисков личный опыт, а сюжетего жизни обусловлен этим поиском, отсюда и незавершенность, открытость его слова.

Сюжет героя-повествователя строится в системе «герменевтического» комплекса мотивов на границе между рациональным и иррациональным как история жизни художника, вклю-

чающая путь самопознания и процесс познания, где мотив письма является событием в сюжетном оформлении его жизни. Не только чтение, но и письмо, входящее в герменевтический инструментарий повествователя, есть повторяющийся и значимый мотив книги Д.С.Мережковского. Характерно, что герой-повествователь не «пишет», а «записывает» то, что «пишется в сердце». В этом уточнении, принципиально для него значимом, можно расслышать, с одной стороны, акцент на приоритетности самого явления слова в его сердце перед фактом письма; с другой стороны, констатацию чудесного соприкосновения с тайной («пишется в сердце», «невольно», «тайное»), светом.

Герой-повествователь, разгадывая жизнь Иисуса, соприкасаясь с тайной, в сюжете собственной жизни находит ряд световых мотивов: как путь от свечи к Свету дан в тексте процесс чтения и письма. Именно письмо-таинство закрепляется в повествовании как атрибут фигуры художника. По Мережковскому, истинный художник причастен к мистерии, в минуты откровения он не только может обладать пророческим даром, но и проникать в тайны жизни, открывая их людям в цвете и слове. Соответственно, в сюжете жизни героя-повествователя проглядывает это стремление оказаться в мистерии, приблизиться к Нему до самой возможной близости.

Мотив встречи -это своеобразное мистериальное отражение «герменевтической» установки героя-повествователя в перспективе сюжета его жизни. Сквозной мотив книги «увидеть Его» завершается последним цитированием Евангелия: «вот Я с вами во все дни до скончания века. Аминь». От Книги к Встрече - скрытая перспектива повествования о жизни Иисуса Неизвестного.

Обозначая собственные художественные фрагменты о жизни Иисуса Неизвестного как «апокрифы», Мережковский пытается вписать собственный опыт письма в предшествующий опыт ожидания встречи. Писать книгу и читать книгу - два различных стремления, объединенные здесь событием встречи, эстетическими и духовно-религиозными установками повествователя-художника.

Пятая глава диссертации «Книга о жизни Иисуса Неизвестного в контексте «крити-
чесюжуитмьературтиотраэкшийевангепьсю 5.1.

Научный и богословский опыт жизнеописаний Иисуса Христа и мотив книги в романе Д.С.Мережковского; 5.2. Принципы и приемы изображения Иисуса Христа и сюжета Его

19 жизни влитературном опытерусских писателей (Достоевский, Л Андреев, Булгаков).

В первом параграфе в область исследования были включены только те тексты, научные и богословские, в которых осуществляется описание жизни Иисуса в соответствии с обозначенной формулой «жизнь Иисуса» («Жизнь Иисуса» Д.Штрауса, «Жизнь Иисуса» Э.Ренана, «Жизнь Иисуса» Ф.Мориака).

Такой контекст позволил уточнить семантику мотива книги у Мережковского: трактовать его как мотив книги о книге (текста о тексте, литературы о литературе и т.д.). В соответствии с методикой мотивного анализа диссертант определил ряд особенностей, характерных для текстов Штрауса, Ренана и Мориака. По его мнению, авторы этих текстов с разной степенью последовательности характеризуют тот смысловой поток, в котором их собственный голос придает теме новое звучание. Ф.Штраус анализирует приемы работы известных ему критиков с евангельскими повествованиями, доказывает новизну собственного подхода к евангельским текстам. Ренан почти не цитирует, но неоднократно демонстрирует собственную причастность к известным уже попыткам уловить истинный смысл евангельских повествований. По мнению Мориака, актуальность «чужого» опыта чтения Евангелия определяется личным опытом веры человека.

У Мережковского, как доказывает автор диссертации, установка на «чужое» слово принципиально иная. В масштабах предлагаемого контекста определяется возможность говорить о семантике мотива книги в романе-эссе «Иисус Неизвестный» в связи с важнейшей, особенно актуальной в ХХ веке, мировой традицией развернутого включения «чужого» слова в авторский текст, которая возвела цитату в принцип художественного мышления и сделала гипертекст одной из популярных форм литературного творчества.

Кроме того, контекстуальная характеристика позволила внести дополнительные акценты в семантику мотива книги: как книги для всех и одновременно для каждого. На этом этапе анализа предметом наблюдения стал характер адресата Мережковского в романе-эссе «Иисус Неизвестный».

Адресат книг Штрауса и Ренана - человек, ориентированный на познание. «Мы» у Штрауса - атрибут научного этикета, методологический уход Ренана от научности проявляется и в его речи («мы» повествователя чередуется с «я»). В книге Ф.Мориака «Жизнь Иисуса» позиция адресата обозначается в соответствии с религиозными представлениями об авторстве

20 (дар благодати).

По мнению автора диссертации, в романе Мережковского на характер адресата указывают демонстративные переходы повествования от «я» к «мы». Под «мы» подразумевается и человечество, оказавшееся на рубежной точке истории, перед лицом нового откровения, и некое сообщество художника с конкретным читателем. Сюжет чтения Евангелия осуществляется одновременно и в перспективе личной жизни, и в истории человечества. «Мы» повествователя определяется масштабами замысла: «мы» - герой книги, блуждающий «по ту сторону Евангелия» в поисках Иисуса Неизвестного, и все её читатели.

Отмеченная автором диссертации склонность художника воспринимать личный писательский опыт в его причастности к общечеловеческому опыту чтения Евангелия, его стремление оказать влияние на духовный опыт читателя не являются в этом произведении Д.С.Мережковского только результатом «отрицания индивидуального мистического опыта»², а определяются семантикой и структурой мотива книги. Тайна земной жизни Христа обретает плоть в многокнижном опыте чтения и веры. Этим многокнижием определяется незавершен-ная структура романа, позволяющая и читателю стать его героем.

Во втором параграфе главы изучаются мотивные комплексы книги и сюжета жизни Иисуса Неизвестного в контексте литературных произведений, где Иисус - герой среди других героев, а сюжет его жизни является предметом творческого осмысления.

В романе Ф.М.Достоевского «Братья Карамазовы» выстраивается система «отражений», в которой евангельский сюжет жизни Иисуса Христа преломляется до «поэмки», рассказанной в трактире. Здесь Иисус является персонажем «поэмы» Ивана Карамазова, которая не записана («выдумал и запомнил»), не читается, а декламируется как незаконченный текст и существует в живом диалоге братьев как пересказ и как исповедальное слово одного из героев романа.

Мережковский создает сюжет жизни Иисуса Неизвестного на пересечении подобных отражений - свидетельств земной жизни Спасителя. Как доказывает автор диссертации, Мережковский, вслед за Достоевским, воссоздавая образ Иисуса Христа, использует в произведении мотивы узнавания, встречи, молчания и тайны, выстраивает сюжет этого героя в соответ-

² Бердяев Н.А. Новое христианство (Д.Мережковский) // Бердяев Н.А. Философия творчества, культуры, искусства. В 2-х т. - М., 1994. - Т.2. - С.377.

21 ствии с поэтикой отражений.

Молчание - значимый атрибут этого персонажа, определяемый существованием канонического источника и особой значимостью каждого слова Иисуса. Так, единственно говорящим героем в «Легенде» является инквизитор, его собеседник (Иисус) не произносит ни слова. В романе Мережковского также существует последовательное воплощение мотива молчания (тишины) вокруг смыслового центра - Иисуса Тишайшего, «тихий, неумолкающий голос» которого звучит в сердцах верующих.

И у Достоевского, и у Мережковского молчание связано с тайной и ожиданием ответа (мотив встречи). Молчаливый поцелуй узника, а затем Алеши -ответ любящего сердца, который слышат и инквизитор, и Иван Карамазов. Герой-повествователь у Мережковского ждет ответа, пытаясь угадать в молчании, тишине тайну жизни Неизвестного и сюжет собственной жизни.

В «Иисусе Неизвестном» Мережковского и в «Легенде» Достоевского текст (книга, рассказ) реализуется как возможность для существования сюжета жизни Спасителя в многообразии перспектив, отражений (свидетельств, книг, жизней).

Рассказ об одном из учеников Иисуса (Иуде) «Иуда Искариот» - единственное произведение Л Андреева, где среди персонажей присутствует фигура Иисуса. Противостояние двух центральных персонажей (Иисуса и Иуды) оформляется здесь уже на уровне их портретных характеристик. Облики героев соотносятся по принципу отражения (но кривого: насколько прекрасен Иисус, настолько безобразен Иуда). Это «зеркало» является основанием конфликта, который разрешается в евангельской последовательности распятием Иисуса и самоубийством Иуды. Не одно «зеркало», не два, а система отражений - условие для собирания внешних границ героя и в произведении Мережковского. Внутренний конфликт Иуды в повествовании Андреева обозначен через мотив тишины (молчания): ученику важно, что скажет Учитель, Иуда ждет ответа, который способен разрешить все терзания, но Иисус молчит. Общим в принципах изображения героя Иисуса у Мережковского и Л.Андреева, как считает диссертант, является то, что оба художника пользуются поэтикой отражения, одновременно определяя сюжет этого героя мотивами молчания и тишины.

Анализируя мотивную структуру книги Мережковского с выходом в контекст романа М.Булгакова «Мастер и Маргарита», автор работы делает акцент на том, что у Булгакова почти

22 все персонажи каким-то образом связаны с книгой: или пишут, или читают, или критикуют,

или являются ее героями. Кроме того, «книги» в романе Булгакова являются «отражениями» жизни Иисуса Христа. Евангельский сюжет составляет основу романа Мастера, поэмы Ивана Бездомного, слова Иешуа записывает в своих письменах Левий Матвей. Маргарита читает роман Мастера и цитирует его по памяти, Воланд возвращает утраченную рукопись, знакомясь с ее содержанием. С образов «писателей» роман М.Булгакова «Мастер и Маргарита» начинается.

Указания на жанровые формы высказываний героев («лекция» Берлиоза, «рассказ» Во-ланда), по мнению диссертанта, более чем не случайны. В них демонстрируются различные позиции субъектов речи по отношению к изображаемым событиям. Кроме того, вторая глава романа Булгакова с описаниями событий на Лысой горе первоначально дается как рассказ Во-ланда, а затем открывается авторство Мастера. Принадлежность одного текста двум говорящим становится здесь свидетельством исторической точности описываемых в нем событий. Опираясь на исследовательский опыт Б.М.Гаспарова, автор диссертации анализирует сюжетные линии героев Бездомного, Мастера, Иешуа как проекции евангельского сюжета, делая вывод о том, что книга Мастера и жизнь Ивана Бездомного сюжетн Иешуа.

По мнению диссертанта в опыте М.Булгакова устанавливается сложная по структуре система отражений жизни Иисуса в книгах о нем и в судьбах героев. И Булгаков, и Мережковский опираются на один и тот же прием поэтики (названный поэтикой отражений), показывая, как отразился образ Божий в истории человеческой культуры: в книгах, в «голосах», в судьбах. В этом состоит главное мотивное созвучие романов Булгакова и Мережковского, за которыми открывается общий для обоих художников лейтмотивный план культурных отражений вечного сюжета о творчестве и спасении.

Контекст, при всей субъективности его выбора, позволил внести дополнительные акценты в семантику мотива книги у Мережковского и обосновать поэтику отражений какуни-версальный мотив в опыте литературных интерпретаций евангельского сюжета. Кроме того, наглядной в контекстуальном изучении произведения Д.С.Мережковского «Иисус Неизвестный» становится картина, отображающая особое положение книги писателя в пространстве культурного дискурса: истории развития идеи жизнеописания Иисуса Христа.

24 Основные идеи диссертации изложены в следующих публикациях:

1. Ситуация «большого диалога» в творческом сознании Ф .М.Достоевского («Идиот»
- «Бесы») //Русская литература и философская мысль Х1Х-ХХ вв.: Сб. науч. трудов.
Тюмень, 1993.0,5 п.л.

2. Опыт исследования творчества Ф.М.Достоевского в книге Д.С.Мережковского
«Л.Толстой и Достоевский» // Традиция: культура и образование: Сб. науч. трудов.
Тюмень, 1995.0,3 п.л.

3. Категории «монолог» и «диалог» в литературоведческом познании текста // Литера
тура и критика в системе духовной культуры времени: Сб. науч. трудов. Тюмень,
1996.О,5 п.л.

4. Поиски метода: Кн. Д.С.Мережковского «Иисус Неизвестный» и «исторический
Иисус» Д.Штрауса и Э.Ренана // Культурологические проблемы развития региона.
Сб. науч. трудов. Тюмень, 1999.0,1 п.л.

5. «Классический период» в истории мотива как литературоведческой категории //
Теория и экология разума: Сб. науч. трудов. Тюмень, 2000. О,5 пл.

6. Идея «Жизнь Иисуса» в письменной культуре // Теория и экология разума: Сб. науч.
трудов. Тюмень, 2000. О,5 п.л.

Соискатель НАНикулина

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА ИССЛЕДОВАНИЯ

Актуальность темы исследования. Феномен поколения в гуманитарной мысли последних десятилетий все чаще подвергается развернутой рефлексии [НЛО 1998, №30, С. 7-91]. С точки зрения М.П. Абашевой, это «знаменует важный шаг в самосознании современного человека». Ориентируясь на опыт рефлексии русского литературного процесса в аспекте смены поколений [Абашева 2001, Комаров 2002, Чудакова 1998], автор диссертации в качестве единицы новой социологии отечественной словесности мыслит поколение, а в качестве границы вычленения единиц в истории - сроки физического появления на свет. Поэтому главным критерием при определении границ первого послевоенного поколения поэтов будут не сроки вхождения в литературу, не отношение к знаковым событиям общественной жизни (например, XX съезд КПСС), а факт рождения во временном промежутке с 1930-го по 1941 годы. К числу поэтов данного поколения относятся Е. Евтушенко (1932), А. Вознесенский (1933), Е. Рейн (1935), А. Кушнер (1936), Н. Рубцов (1936), Б. Ахмадулина (1937), И. Бродский (1940) и др. Выбор имен позволяет репрезентативно представить культурные «топосы», школы (условно говоря, московскую, петербургскую, нестоличную) и яркие индивидуальные художественные системы. В ситуации конца «оттепели» (1963 - 1967 годы) поэтам в минимуме от 23-х лет и в максимуме до 37-ми лет. Существенно, что принадлежность к поколению ими ощущается достаточно четко. Так или иначе она даже декларируется, например у Евтушенко: «Лучшие из поколения, возьмите меня трубачом» (1957). Поэтами осознаётся культурно-историческая миссия поколения: «Поколение, к которому я принадлежу, <…> явилось в мир, чтобы продолжить то, что теоретически должно было прерваться в крематориях Аушвица <…>, тот факт, что не все прервалось - по крайней мере, в России, -есть в немалой мере заслуга моего поколения» (И. Бродский). Так заявленный предмет научной рефлексии отчасти диктуется и самосознанием субъектов изучения, он очевидно «не навязывается» материалу. Ситуация конца

«оттепели» для первого послевоенного поколения поэтов показательна в нескольких отношениях. Первое - поколение уже имеет общественное признание, мыслится как надежда страны, ее опора и перспектива. Второе -организационно и биографически оно впервые оказывается перед реальной угрозой размежевания, расчленения (свои - чужие, лучшие - нелучшие, центр -периферия, состоявшиеся - несостоявшиеся и т.п.), причем эта угроза возникает как извне, так и изнутри. Третье - в связи с вышесказанным важен опыт внутреннего поведения в стихе, когда потребность самостояния при общности ценностного механизма начинает проявляться в индивидуальных вариантах. Ситуация конца «оттепели» становится развилкой в определении собственного пути каждым поэтом. Это было время овладения культурным пространством, расширения его границ. Поэты вступали в диалог с предшествующими поколениями, «подхватывая слово, однажды прозвучавшее, напечатанное, т.е. уже как бы дозволенное, пытались сказать больше, чем смогли бы от собственного имени», традиция ими «мыслилась как форма иносказания и приращения смысла, способ освобождения» (И.О. Шайтанов). Общей для литературного процесса в этот период становится тенденция к эпизации художественных форм (отмечена в работах Н.Л. Лейдермана, В.С. Баевского и др.).

Еще недавнее представление о смерти жанров, о радикальной смене жанрового мышления стилевым мышлением сегодня значительно скорректировано. Жанры не умерли, но трансформировались: из канонических они превратились в неканонические. Доказательством обоснованности и продуктивности применения жанрового подхода к исследованию русской литературы ХХ века являются известные работы ученых «уральско-сибирской филологической школы» А.С. Субботина (лирика), Н.В. Барковской, Н.Л. Лейдермана, Т.Л. Рыбальченко и В.А. Суханова (эпос), Н.Н. Киселева, С.М. Козловой (драма). Категория «элегический модус» используется в диссертации потому, что позволяет выходить от уровня жанровой принадлежности текста к уровню ценностно-эстетических ориентаций субъектов творческой

деятельности. В качестве рабочего избрано определение В.И. Тюпы. Дефиниция из книги ученого «Аналитика художественного» теперь является важным элементом современных представлений о литературе в учебном пособии для высшей школы (2004): «Различные модусы художественности суть стратегии творческого «оцельнения», порождающего специфически художественный смысл целого. Поле этого смысла предполагает не только соответствующий тип героя и актуализированной вокруг него ситуации, не только соответствующую авторскую позицию и актуализируемую текстом установку читательского восприятия, но и внутренне единую систему ценностей, и соответствующую ей поэтику: организацию условного времени и условного пространства, систему мотивов, систему «голосов», ритмико-интонационный строй текста».

Нельзя сказать, что писавшие о лирике 1960-х годов данного поколения не замечали элементов элегического в её составе. С.И. Чупринин, например, фиксировал в ней наличие «углублённого сосредоточенного лиризма», «зыбкое, плавучее чувство, обаяние и сила которого в непрояснённости, принципиальной невыговоренности», отмечал «направленность этого чувства на мир, что уже отшумел и отошёл без возврата». Эти «симптомы» он объяснил феноменом возраста - физического и духовного. Е.Ю. Сидоров усматривал в стихах Евтушенко «безнадежное и в то же время праздничное чувство утраты», у Вознесенского «пронзительную ноту потерь», у Ахмадулиной следование «традиции открытой исповеди» с призывом «к духовному соучастию». А.В. Македонов сопоставлял опыты Евтушенко с конструкцией медитативной элегии как «цепочки психологических деталей и ситуаций». А.А. Михайлов размышлял о генезисе темы памяти у поэтов поколения и связывал её «с войной, горем матерей и сиротством детей, со смертью и пожарищами, с трагедией целых народов и государств». П.С. Выходцев отмечал у Рубцова «веру в правду своего бытия», «напряженный драматизм» переживания. Показательно и то, что, говоря о Бродском, представители последующих поколений выделяют черты, конститутивные именно для элегического модуса:

«независимость частного лица», «стихийная анархическая религиозность», «фундаментальное одиночество», «героическое быть собой» и не беречь себя, освободительная «память о смерти», «позитивный полюс тоски» (О. Седакова).

Объектом исследования послужили более двух десятков лирических произведений, созданных в 1963 - 1967 годы поэтами первого послевоенного поколения. Предмет исследования - элегический модус произведений и связанные с ним жанровые особенности текстов.

Цель работы - систематическое детальное описание элегического модуса лирики середины 1960-х годов поэтов первого послевоенного поколения.

Для достижения поставленной цели в работе решается ряд задач.

1. Доказать, что «элегический модус» выражает сущностные особенности
ценностного сознания всех поэтов первого послевоенного поколения и имеет
индивидуальные варианты эстетического воплощения.

2. Зафиксировать наличие проекции на иной «текст» в качестве одного из
путей эпизации художественного целого в середине 1960-х годов различными
представителями поколения.

3. Показать через анализ поэтики конкретных произведений середины 1960-х
годов различных поэтов первого послевоенного поколения взаимодействие
элегии и баллады, элегии и послания как типовой способ эстетических
решений.

Методы исследования. Методологически работа ориентирована на сочетание элементов системно-целостного [Гиршман 1981, 1991; Федоров 1984; Корман 1972, 1986; Лейдерман 1982; Тюпа 2001], типологического [Лотман 1997; Маркович 1992; Манн 2001; Гинзбург 1979; Тамарченко 1988] и культурологического [Мелетинский 1976; Лихачев 1989; Бройтман 1997, 2001] подходов к анализу литературных явлений.

Научная новизна исследования заключается в том, что впервые более двух десятков текстов, созданных поэтами одного поколения на достаточно узком временном отрезке, детально и целенаправленно анализируются в

аспекте определенного модуса. Новизна подхода - в постановке задачи реконструкции ценностного сознания конкретного поколения в пороговой ситуации и в использовании жанрового механизма стиха в качестве эстетического аналога данного феномена, а художественных текстов в качестве документов ценностно-поведенческого самоопределения поэтов - выразителей спектра личностных реакций. Тем самым, предлагается логика накопления фактического материала для создания новой социологии русской литературы с использованием идей традиционной отечественной филологии (А.Н. Веселовский, М.М. Бахтин, Ю.Н. Тынянов, О.М. Фрейденберг, Д.С.Лихачев, Ю.М. Лотман).

Практическая значимость работы. Материалы исследования могут быть использованы при чтении курса «История русской литературы второй половины 20 века» в вузах, спецкурсов по социологии и поэтике русской лирики 20 века, при изучении современной русской поэзии в 11 классе МОУ.

Основные положения, выносимые на защиту:

1. Ситуация конца «оттепели» - уникальное время для первого послевоенного
поколения, когда при всех отличиях индивидуальных поэтических систем
проявляется общность мироощущения.

2. Элегия определяет модус лирики поэтов первого послевоенного поколения
и позволяет выразить особенности их ценностного сознания.

3.               Актуализация жанровых кодов баллады и послания в рамках элегического
модуса   свидетельствует   о   процессе   эпизации   лирики   поэтов   первого
послевоенного     поколения,     расширяет    спектр     ценностных     обертонов
художественного мира поэта. В рамках художественного целого идёт поиск
духовно-эстетического восполнения комплекса утраты.

Апробация работы. Диссертация обсуждалась на заседании кафедры русской литературы Тюменского государственного университета. Отдельные фрагменты диссертации, основные положения и материалы исследования легли в основу докладов, представленных на международных и всероссийских конференциях в АГУ, ТюмГУ, ТГНГУ (Барнаул, 2004; Тюмень, 2002, 2004),

региональных научно-практических конференциях в ТюмГУ (Тюмень, 2000, 2001, 2003). Результаты работы над темой диссертации отражены в 10 публикациях, были поддержаны грантом МО РФ 2003г. для аспирантов (шифр гранта-А03-1.6-228).

Структура диссертационного исследования определяется поставленной целью и задачами. Работа состоит из введения, четырех глав, заключения и списка использованной литературы. В ней анализируются тексты, созданные в 1963-1967 гг., соответствующие параметрам элегического модуса, имеющие среднюю стиховую массу (не менее двадцати стихов), репрезентативные (по мнению специалистов и самих авторов) для их творчества.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении определяется степень актуальности, научная новизна и теоретико-методологическая база диссертационного исследования, дается краткий очерк гуманитарной рефлексии проблемы поколений (К. Мангейм, П. Нора, М. Чудакова, Е. Боброва, В. Баевский и др.), формулируются цель и задачи диссертации.

В первой главе подробно анализируется одна из разновидностей интертекстуальности неклассической литературы - проективность, доказывается, что это типовой путь построения текста самыми разными поэтами первого послевоенного поколения. Проективность в сцеплении выражает миромоделирующие, ценностные и конвенционально-коммуникативные устремления мастеров слова данной генерации. Подвижное семантическое поле, существующее между текстом автора и проекционными «плоскостями», является законным атрибутом текста, его важнейшей структурной особенностью. Читатель должен свободно войти в это «поле», в эту «зону» пересечения «полюсов» (С.Н. Бройтман), принять ее как реальность. Сделать же данный шаг может только такой читатель, для которого интеллектуально и эмоционально доступны смыслы и источники, к которым апеллирует автор. Стихотворение Рубцова «Шумит Катунь» (1967) строится

через проекцию на «Смерть Ермака» К.Ф. Рылеева, ставшую известной, истинно народной песней. Эпические характеристики образа Ермака (покорителя Сибири) проецируются на лирического субъекта, который мыслится автором как преемник его дела - и, соответственно, он не свободен от алгоритма трагической судьбы. В этой системе координат прочитывается и посвящение текста В.П. Астафьеву. Рубцову важно очертить своему собрату по духу и по искусству глубинное понимание первоистоков языка творчества, идущего от российской провинции (Катунь как хтоническая вечность в финале). Ему необходимо опредметить в тексте ту эмоционально-эстетическую общность с Астафьевым и Сибирью - его «малой родиной», которую он, как пришелец на эту территорию, как «чужой», смог уловить и запечатлеть. Так внутренне мотивируется то взаимодействие «субъективного» и «объективного», что последовательно структурировало текст «Шумит Катунь», корректировало его элегичность. Так посвящение вводит в поле прочтения данного текста и затекстовые эпизирующие координаты: европейское -азиатское (не случайно стихотворение «Сибирь, как будто не Сибирь!..» заканчивается строкой «И было б все по-вологодски»), духовное братство российских провинциальных художников, их непосредственное соприкосновение с реалиями «малой родины» друг друга, их сопричастность через это к глубине и культурно-историческому многообразию творческих основ отечественной словесности.

Стихотворение Рубцова «Над вечным покоем» (1963) проецируется на одноименную картину И. Левитана, композиционное решение которой используется в качестве «активизатора» памяти массового читателя: «край косогора, как край человеческой жизни, со старой деревянной церквушкой, заброшенным кладбищем, выделен напряженным силуэтом на фоне бескрайнего озера, как маленький мыс посреди океана бытия» (искусствовед М.Л. Елекоев). Проекция усиливает «перечувствование» воспринимающим сознанием национального опыта, утраченного современниками в исторической реальности, - гармонии белостенных храмов и храма природы. Показательно,

что поэты «петербургской школы» в качестве проекции избирают не отечественную, а западноевропейскую живопись далекого XVII века («Ночной дозор» Рембрандта). Эта переломная в творчестве великого голландца многофигурная работа, полная борьбы контрастов, игры света и тени, начинает оживать, наполняться «голосами» в одноименном стихотворении Кушнера. Причём текст помещён поэтом в композиционный центр книги с таким же названием - «Ночной дозор» (1966). Образ ночной стражи у Кушнера двоится, может читаться как относящийся к художнику, стоящему на страже прекрасного, к поэту, проникающему сквозь века и создающему эффект присутствия. Интенция Кушнера - непрерывность живой жизни, опредмечиваемая и сохраняемая мастерами искусства в бытийном диалоге (внутри и поверх эпох). Показательно, что эта позиция полемична по отношению к тексту поэта предыдущего поколения - А. Галича «Ночной дозор» (1962-1964), рисующего апокалипсическую картину происходящего. В позднем сборнике «Темнота зеркал» Е. Рейн, включаясь в перекличку, своих стражников «Ночного дозора» превратит в «чекистов» сталинской эпохи.

Мастер «московской школы» А. Вознесенский будет проецировать текст («Тишины!» 1964г.) на тютчевский «Silentium!», парадоксально используя, с одной стороны, его риторическое начало, близкое «громкой» поэзии, с другой, ценностно-тематический строй, ведущий к «тихой лирике». Также в главе детально анализируется проекция на книгу Е. Баратынского «Сумерки» в стихотворении И. Бродского «Сумерки. Снег. Тишина. Весьма…» (1966).

В заключительном параграфе первой главы с опорой на работы ведущих специалистов по жанрам лирики очерчиваются жанровые признаки элегии, баллады и послания, которые станут инструментом анализа специфики элегического модуса в трёх последующих главах.

Толкование утраты, ее масштабов и причин определялось индивидуальным духовно-социальным опытом каждого из поэтов. У Рубцова -это религиозно-духовные ценности почвенного мира дореволюционной России. У Ахмадулиной - это духовное братство деятелей мировой культуры разных

эпох. У Рейна - это повседневная и неустранимая утрачиваемость мгновений и предметов каждым из нас в рамках жизненного круга. У Бродского - это движение к физической смерти как экзистенциальному центру жизни с периферии культурных ощущений, задаваемых контекстом среды, дарованной тебе и избранной тобой в качестве пространства местопребывания и исчисления себя. У Кушнера - это точечность, предметность знаков прошлого и настоящего, эмоциональное погружение в их ауру, прорисовывание процесса установления диалогических отношений с этими знаками - как способ восстанавливать и оживлять реальность чужого, далекого, иного, в принципе всего в мире без физического перемещения субъекта. У Евтушенко - это выстраивание вертикальных координат жизни по аналогии именно с природным рядом (снег, звезда и т.п.) в дополнение к заполняющим сознание субъекта вехам национально-исторической горизонтали. У Вознесенского утрата предстает в качестве всеобщей недореализованности, недовоплощенности изначально дарованного человеку творческого «огня», расходуемого бесполезно при прохождении через «потраву» и соблазны внешней, официальной жизни, которую поэт противопоставляет настоящему неназываемому. Обращение и возвращение к самому себе настоящему, к первоистокам своей натуры - такова логика повседневного героизма субъекта современной эпохи, по Вознесенскому. Комплекс утраты мыслится поэтами как предустановленный им судьбой, он развертывается в качестве личностного исповедального переживания лирического субъекта. Л.А. Аннинский так сформулировал ощущение своего поколения: «…раннее сиротство, позабытое за ранними заботами, навсегда вошло в наш духовный состав и … оно еще много раз будет оплакано нами, ибо нельзя прожить другое детство, чем то, что тебе досталось, а надобно только, чтобы в какой-то момент отодвинулась пелена каждодневных забот и обнажилась истина судьбы, и драма ее встала во весь рост». Поэтов окружал безблагодатный мир пределов, разрывов, внешней динамики, мир, переполненный призывами, риторикой о «закономерностях» «преемственности» и единстве. Возникала потребность в оживлении

«нейтрального» слова (Г.А. Белая) чувством, в духовной сосредоточенности, казавшейся спасением от одиночества, на деле же в творческом акте стимулировавшей уединённость субъекта. Непривычность этого состояния и чувство общественной опасности его вели поэтов к установлению жестовых, знаковых связей в малом мире и «поверх барьеров» исторических эпох. Отсюда типовая включенность в процедуру построения текста опыта жанра послания. Важными становятся категории «памяти», «рода», «дома», «семьи», необходимо было наработать их новое (невоенное) истолкование. Тем самым актуализируется семейно-личностный аспект балладного творчества, его опора на национальное предание. Баллада используется в качестве проверенного средства объективации цепи событий действительного или мыслимого контекста жизни лирического героя. Фантастичность как элемент данного жанра способствует органичности включения событийной цепочки в логику элегического переживания без жесткой фиксации границ реального и ирреального, объективного и субъективного. Она помогает поддерживать драматизм лирического сюжета.

Во второй главе освещается взаимодействие элегии и баллады в текстах поэтов первого послевоенного поколения. Так, в стихотворении Бродского «Ты поскачешь во мраке…» (1962) цитирование первой строки «Ты поскачешь во мраке по бескрайним холодным холмам» в ее измененных вариантах до последней строфы создает «реальный» план стихотворения, привязывая читателя к пространственной системе координат, и служит средством организации большей части текста. В последней строфе не только отсутствует цитация первой строки, но и глаголы движения в прямом значении. Это придает ей особый статус в тексте, усиленный «ключевым словом» маятник. Жизнь и что-то ей противопоставленное - два крайних положения маятника: «не жизнь, а другая какая-то боль». Так предыдущие строки обретают «субъективное» значение: «Все равно возвращение. Все равно даже в ритме баллад, / есть какой-то разбег, есть какой-то печальный возврат». В противопоставлении разбег - возврат и баллада - печальный (признак элегии)

указывается на неустранимость элегического из механизма и хода жизни. Перемещаясь в пространстве, субъект изменяется внутренне. Возникает эффект: мифический всадник - вселенская душа, которая «скачет <…> возле самых небес» и одновременно «глядит на себя, отраженного в черной воде». Непосредственность восприятия и удаление субъекта в пределах одной строфы является знаком, говорящим о пограничности движения, о совмещении планов непосредственного ощущения и обобщенного восприятия. В другом стихотворении Бродского 1962г. «Под вечер он видит, застывши в дверях…» всадники вызваны тишиной и к ней возвращаются: «Их вновь возвращает к себе тишина». Это символические выражения души лирического субъекта, находящейся в состоянии трагической дисгармонии, бесконечного движения по кругу в поисках целостности бытия. Трагическая невозможность соединения двух состояний души, присущих элегии (тоска и покой), придают силу развитию балладного движения, что обусловливает проникновение в реальность движения ирреальных оттенков. Движение, появление всадников связано с внутренним миром героя, они движутся в такт ударам его сердца: «Так сердце звучит, как им мчаться дано. / Так сердце стучит: за ударом удар». Предстояние перед смертью, по мысли Бродского, ведет к экзистенциальному прозрению: жизнь будет продолжаться в текстах: «И просто за смертью, на первых порах, / хотя бы вот так, как развеянный прах, / потомков застав над бумагой с утра, / хоть пылью коснусь дорогого пера». Смерть способна победить все, но сила творчества преодолевает даже смерть. Появление двух деталей (пера и бумаги) в финале обозначает путь к целостности, к гармонии, устанавливающейся в душе лирического субъекта. Таково взаимодействие двух жанровых матриц элегии и баллады.

Оно очевидно и у Рубцова. Использованный им в стихотворении «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны…» (1963) прием кольцевой композиции отсылает к балладе Жуковского «Лесной царь». В первой строфе задается два направления, два типа движения: реальное, внешнее - «Я буду скакать по холмам...» и духовное, внутреннее - «Я буду скакать по следам

миновавших времен», а также посыл к медитативным переживаниям, размышлениям, воспоминаниям, выраженным в последующих фрагментах. Девятая же строфа вновь возвращает к реальному движению, создавая внешнюю окантовку. На основе балладных композиционных принципов в произведении создается чередование тематических структур: воспоминания, т.е. отстраненности и объективизации картины - вторая и третья строфы (предание); сиюминутного переживания, медитации - четвертая и пятая строфы (утрата); обращения взгляда в будущее - шестая, седьмая и восьмая строфы (заклятие). Автором моделируется всеохватность, цикличность временных координат. Во внешней окантовке стихотворения три главных персонажа: лирический герой - «неведомый сын удивительных вольных племен», «отрок», «таинственный всадник» - мифическая душа; бывший десантник и его старуха. Между ними устанавливается некая связь, своеобразный диалог, поиск которого шел на протяжении всего стихотворения: «скакали на голос...», «мчался я на звуки гармошки, на пенье», «никто не услышит», «никто не окликнет». И только старик (воин) может увидеть этого всадника «в бреду». Так стирается граница между реальным и ирреальным, конкретным и мифическим. Одинокая душа всадника входит в мифическую семью, обретает статус духовного сыновства в семье стариков (семейный аспект баллады). В этой символической семье находится точка пересечения двух направлений пути всадника: поиска нравственного, духовного (восхождение вверх) и пространственного движения по горизонтали.

Стихотворение «Идут белые снеги» (1965) Е. Евтушенко от начала и до конца пронизывает мотив смерти / бессмертия, данный в развертывании символа - «белые снеги». В композиционно очевидных трех частях текста представлены разные стороны мотива. Возникая как реальное событие, снегопад обретает символическое значение, вводится в сознание лирического героя, «насыщается» семантикой умирания. И вот уже снеги - это души умерших людей, возносящиеся на небо. Снег, снеги становятся знаком вечности. Лирический герой же, потерявший все связующие нити, вместо

вечности обретет лишь ничто, пустоту: «И я больше не буду / Никогда, никогда». Но рефлексия утраты (веры, родины, семьи и т.д.), страх перед физической и духовной смертью приводят к стремлению восстановить утраченные связи. Вечность обретается в образе матери-России, в жизненном цикле («Ее реки в разливе / и когда подо льдом»), в весеннем расцвете и зимней тишине. Теперь и белые снеги. - это символические нити, которые связывали лирического героя с Россией и позволили ему вернуться к ней через все преграды: «Идут белые снеги, / Как по нитке скользя». Признание любви к России композиционно занимает центральное положение в стихотворении: условные 6-7 «строфы» текста, состоящего из 13 строф. Так преодолевается направленность взгляда субъекта на себя, корректируется элегический акцент видения мира. Две центральные «строфы» не имеют пробела и соединены запятой. В результате сопрягаются два основных значения, связанных в тексте с Россией, - способность к объединению и вечность.

Жанровые особенности стихотворения «Зимняя замкнутость» (1965) Б. Ахмадулиной позволяют автору полемизировать с финалами «Ворона» Э. По, «Моцарта и Сальери» Пушкина и «Черного человека» Есенина, выразить преодоление смертельного элегического одиночества, сиротства героини. Следуя в русле семейно-личностного начала баллады, поэт манифестарно пытается обрести свою «культурную семью», включиться в традицию. Посвящение Булату Окуджаве уже прорывает семантику заглавия текста, адресует к современной поэзии. Еще одним знаком, отсылающим к наследию серебряного века, является словесная игра с именем Марины Цветаевой. Внешность Булата и его культурно-родовая метисность выступают аналогом двух «знаковых» для этого стихотворения поэтов - Пушкина и Есенина: «Как был рус африканец и смугл россиянин». В результате зримо является, монтируется для читателя обобщенный образ друга, в котором собраны черты поэтов разных поколений и веков - «золотого», «серебряного» и современности. Они грани одного лика творца, универсального поэта. К нему стремится героиня, ведь только он сможет вызволить ее из замкнутого

пространства одиночества души перед физической смертью, позволить ей перестать быть «сиротой», обрести культурную семью.

Третья глава посвящена взаимодействию элегии и послания, в ней анализируются четыре текста: «Уроки музыки» Б. Ахмадулиной (1965), «Письмо Есенину» Е. Евтушенко (1965), «Большая элегия Джону Донну» И. Бродского (1963), «Два наводнения» А. Кушнера (1966).

В первых строках текста Ахмадулиной обращением к Цветаевой («Люблю, Марина») открыто заявляется жанровая форма послания, что и обусловливает дальнейшее развитие сюжета. Оригинальная композиция произведения (вторая часть внутри первой) дает развитию сюжета дополнительный импульс. В тексте проговаривается единство двух субъектов: «Равно, как вместе мы склоняли лбы». Музыкальная стихия - источник их поэтического дара. Устанавливается общность в музыке судьбы, которая была задана звучанием музыкальных нот «до - судьбы, до - речи». Детство провозглашается автором тем уникальным временем и пространством, где стираются границы отчужденности, поэтому именно к детской непосредственности апеллирует герой Ахмадулиной. Но субъект, жестово адресуясь к Марине, невольно подразумевает и иную, свою поэтическую судьбу. Мотив одинокой судьбы поэта реализуется в развернутой метафоре поединка «одиночеств», в образе «круга», символизирующем гармоничное самодостаточное начало, не предусматривающее вмешательство Другого. Круг - обращённое внутрь себя элегическое пространство. Высочайшая степень замкнутости, одиночества характеризует поэтическую судьбу. Сиротство, одиночество - вечные спутники поэтического дара у Ахмадулиной.

Обращение к поэту серебряного века, еще недавно запрещенному, формирует статус диалога в стихотворении «Письмо Есенину» Евтушенко. Это диалог не только с конкретным поэтом, но и со сложившейся культурной традицией, во многом уже забытой и утраченной. В такой ретроспекции значимо проявляется исповедальный характер элегии. В то же время внимание к фигуре Есенина свидетельствует о поиске автором новых «творческих

ориентиров», хотя поэт и остается последователем Пастернака и Маяковского (В.С. Баевский). Важнейшие тематические комплексы стихотворения (Россия и Поэзия) пронизаны мотивом утраты, связаны с образом Есенина как идеалом национального поэта, развернуты в проекции на его творчество и судьбу. Фигура Есенина появляется и непосредственно (словоформа «Есенин» употреблена пять раз), и в виде цитат, реминисценций из произведений, и опосредованно (в фактах биографии его, близких ему людей и поэтических соперников). В теме взаимоотношения поэта и «румяной» идеологической власти, нетерпящей инакомыслия, показательно насыщение культурными отсылками казалось бы прямой по сатирическому заданию речи «под Маяковского». «Румяный» отсылает к пушкинскому «румяный критик мой», а «вылепить свое подобье» к известным религиозным формулам (в условиях воинствующего атеизма данный жест являлся вызовом режиму). Судьба «русского поэта» рефлектируется субъектом и одновременно переживается как своя собственная.

Три категории, обладающие древней мифологической семантикой, являются центральными в «Большой элегии Джону Донну» Бродского: мотив сна, символ иглы и образ птицы. «Игла» как источник жизни является в тексте знаком, противостояния распаду смерти, ее центробежной разъединяющей силы. В первой части «игла» метонимически связана с мотивом снегопада. Появление «нитей» снега, из которых образуется белоснежная ткань савана, укрывшего мир, формирует зрительный образ «исчезающего» пространства. В этом пространстве разъединены адресат и субъект, невозможна коммуникация. Мир «белеет», то есть умирает, в нем теряются последние «черные пятна» жизни. Фразеологизм в конце первой части («белый свет») приобретает в контексте значение "умершего всего". Во второй части «игла» появляется как признак души Джона Донна, голос которой «тонок, впрямь игла. А нити нет…» Снег и сон выполняют функцию нити, сшивая «пространство меж душой и спящим телом». Диалоговая природа жанра послания, средоточие лирического сюжета на адресате - живом, чувствующем человеке, позволяют увидеть в

произведении «динамику» традиционной метафоры сна как смерти. Не во сне -смерть, а в смерти, вечности проявляется сон - жизнь, в нем восстанавливаются утраченные связи времен, рождается новое слово.

В стихотворении Кушнера «Два наводнения» силу лирическому герою (Евгению) придает сознание того, что это уже было, что он не одинок («Медный всадник» Пушкина). Текст подразумевает преодоление стихии, поэтому страх не парализует, а мобилизует при всеобщности ситуации: «Повторений боялись все». Метафора света фонаря как знака произведения искусства актуализирует значение духовной «зоркости» субъекта, его способности увидеть и откликнуться на сигнал. Послание у Кушнера выстраивается в режиме диалога, сюжетного драматизма, таинственной непредсказуемости развязки и одновременно в ощущении национальной истории как непрерывного чтения общесемейного альбома, где каждая страница, каждая фотография известна всем.

Включение жанра послания в рамки элегического модуса лирики является следствием целенаправленного поиска авторами Другого как точки духовной и ценностной опоры. Принципиальна четко заявленная ретроспективность диалога, т.е. обращенность лирического субъекта к прошлым эпохам и художникам этих эпох. Данный принцип становится средством создания эпической перспективы, остранения и объективизации лирического переживания. Сочетание конкретного и всеобщего, как признак послания, позволяет увидеть условность границ вещного и трансцендентного миров, их взаимопроникаемость и взаимообусловленность.

В четвертой главе характеризуется ряд индивидуальных вариантов элегического модуса лирики поколения: экзистенциальный вариант Бродского, трагический вариант Рейна, сенсуальный вариант Евтушенко, визуальный вариант Вознесенского. Типологические схемы обычно достаточно условны, так и предлагаемая версия имеет рабочий характер.

Текст Бродского «От окраины к центру» содержит прямую отсылку к стихотворению «…Вновь я посетил…» Пушкина. «Три фонаря» у Бродского -

это урбанизированный аналог «трех сосен», а новостройки - тот «растительный» символ нового поколения, «племени младого, незнакомого», роль которого у классика выполняла зеленая поросль. В отличие от стихотворения Пушкина, в котором обозначены природные, естественные элементы пейзажа, у Бродского формируется каменное пространство города, ограничивающее и регламентирующее сферу субъекта. Поэт оспаривает линейное движение жизни, вводя границы (юность - окраина, смерть - центр), делая предметом изображения внутреннюю жизнь сознания субъекта в стремлении к экзистенциальной границе, то есть к смерти. Он показывает читателю обобщенную логику этого пути, что во многом снимает как персонализацию переживания, так и боязнь личной смерти для человека. В то же время пушкинская модель утверждения жизни сохраняется в качестве ассоциативного фона. Она не отвергается, удерживается, сохраняя свою значимость для сознания лирического субъекта. Категория смерти введена в композиционный центр стихотворения: «Мы становимся смертью и раем» (десятая строфа). «Мы» подчеркивает всеобъемлющий характер смерти: «И полны темноты, / И полны темноты и покоя, / мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою». Смерть окончательно разрушает идиллический ореол первых строф, привносит новый метафизический, обобщенный характер восприятия пройденного пути к «центру».

Сюжетоорганизующим в стихотворении Е. Рейна «Истинный новый год» является мотивный комплекс утраты, гранями которого являются мотивы встречи и расставания, обусловливающие трагическую неразрешенность ситуации. Зима (один из знаков времени) обладает традиционными значениями умирания, гибели, финала жизни, они актуализируются в тексте, который становится пространством неосуществившихся встреч и предчувствия грядущих утрат. Отсутствие четкой границы между реальностью быта и необъятного мира творчества в их взаимосвязанности и взаимообусловленности, повседневная и неустранимая утрачиваемость

мгновений и предметов каждым из нас в рамках жизненного круга - таковы трагические основания данной элегии Рейна и других его текстов.

В текстах Евтушенко «Третья память» и «Нью-Йоркская элегия» «память тела» мыслится как накопитель жизненных сил и тем самым источник воспоминаний, когда герой как бы слеп, нем и неподвижен. Поэтому тактильные ощущения являются основными. Данные телесные воспоминания рождены, когда жизнь еще была «обнажена». Обнаженность тела становится метафорой открытой души в пору детского (непосредственного) восприятия жизни. Для этой фазы была также характерна неразрывность ощущения и его оценки, то есть синкретичность древней (родовой) памяти тела. Это проявляется в окказиональном эпитете «доброшершавность языка / всепонимающей собаки». Чтобы увидеть красоту и гармонию мира, герою необходимо преодолеть инерцию потребительского существования за счет «обнажения» жизни, души, прийти к покаянию и приятию своего креста в финале. Субъект декларирует новое качество «голоса»: «Я говорил с Америкой негромко - / мы оба с ней устали от речей» - как результат личного и мирового опыта. Более того, приемлем и другой способ коммуникации - диалог молчания и телесного ощущения осени в чужом пространстве: «Я говорил с Америкой ногами. / Усталые шаги земле не врут, / и отвечала мне она кругами / от мертвых листьев, падающих в пруд». Через традиционный мотив снегопада (снегопад сокрыл разноцветные приметы потерянных вещей под белым покрывалом) вводится автором метафора единения: «И под бесшумным белым снегопадом, / объединявшим тайною своей, / Америка со мной садилась рядом, на место для потерянных детей». Так условно и парадоксально ситуация одиночества преодолевается в рамках лирического сюжета.

В стихотворении Вознесенского «Муромский сруб» «как и я, глядит Вселенная во мрак, / подбородок, положивши на кулак». Визуально Вселенная и субъект соразмерны, романтически не противопоставлены, не разведены, а, наоборот, подчеркнуто соединены. Текст развертывается через развитие автором зрительного образа из финала тетраптиха Маяковского «Облако в

штанах»: «Глухо. // Вселенная спит, / положивши на лапу / с клешнями звезд огромное ухо». Вознесенский как бы вычленяет из контекста тетраптиха эту образную модель космического сосредоточенного покоя, уверенности и надежности, делает ее отправной для своего мирообраза. Очевидно, что здесь есть и полемика, и диалог с опытом Маяковского. Полемика - в снятии глухоты между «я» и Вселенной, наличествовавшей в тексте «Облако в штанах». Диалог - в публичной адресации к Маяковскому как признанному «главарю» всей «громкой» поэзии. Он также и в указании читателю на завершение определенного отрезка духовного пути, который Вознесенский и его герой прошли к данному моменту, чтобы снова «сверить» себя с Вселенной. Элегический комплекс, зримо воплощенный в параллели «печалей» сруба и лирического субъекта («предок, сруб мой, ну о чем твоя печаль / над скамейкою замшелой, как пищаль?» - «Сколько раз мои печали отвели / эти пальцы деревянные твои…»), является в стихотворении базовой характеристикой действующих лиц, вступающих в духовное соприкосновение (сруб - субъект). Пищаль не просто в данном контексте «огневое оружие, некогда пушка», но и «дуда, сопель, свирель» (В.И. Даль), что также имеет особый выход на корректировку метафорических формул Маяковского (стих - оружие). В заключении подводятся общие итоги исследования.

Содержание диссертации отражено в следующих публикациях:

1. Осипов А.И. Взаимодействие элегического и балладного начал в
стихотворении Н. Рубцова «Я буду скакать…» // Славянские духовные
ценности на рубеже веков. - Тюмень, 2001. - С. 90-91.

2. Осипов А.И. Взаимодействие элегического и балладного начал в
стихотворении И. Бродского «Ты поскачешь во мраке…» // Художественная
литература, критика и публицистика в системе духовной культуры. - Тюмень,
2001.-С. 146-149.

3. Осипов А.И. Взаимодействие элегического и балладного начал в
стихотворных текстах середины 1960-х гг. первого послевоенного поколения

(«Идут белые снеги» Е. Евтушенко, «Зимняя замкнутость» Б. Ахмадулиной) // Славянские истоки словесности и культуры в Западной Сибири. - Тюмень, 2001.-С. 137-149.

4. Осипов А.И. Жанровое своеобразие лирики первого послевоенного
поколения (стихотворение А. Кушнера «Пластинка») // Славянские духовные
традиции в Сибири. - Тюмень, 2002. - С. 118-120.

5. Осипов А.И. Эпизация лирики в книге стихов А. Кушнера «Ночной дозор» //
Вестник Тюменского государственного университета. - 2002. - № 2. - С. - 218-
221.

6. Осипов А.И. «От окраины к центру»: пространство города в элегическом
сознании И. Бродского // Город как культурное пространство. - Тюмень, 2003. -
С. 237-243.

7. Осипов А.И. Элегия Н. Рубцова середины 1960-х годов как модель
провинциального культурного ландшафта // Региональные культурные
ландшафты: история и современность. - Тюмень, 2004. - С. 168-174.

8. Осипов А.И. Алтайский текст в элегии Николая Рубцова середины 1960-х
годов («Шумит Катунь») // Алтайский текст в русской культуре. Вып. 2. -
Барнаул, 2004 (в печати).

9. Осипов А.И. Ценностное сознание поэтов первого послевоенного поколения
в ситуации конца «оттепели» // Проблемы гуманитарного образования и пути
их решения на современном этапе. - Тюмень, 2004 (в печати).

10. Осипов А.И. Ценностный аспект жанровой специфики стихотворных
текстов Евгения Рейна (середина 1960-х годов) // Художественная литература,
критика и публицистика в системе духовной культуры. - Тюмень, 2004 (в
печати).

Работа выполнена на кафедре английского языка Тюменского государственного университета

Научный руководитель: доктор филологических наук,

профессор Андреева Кира Алексеевна

Официальные оппоненты: доктор филологических наук,

доцент Ларина Татьяна Викторовна

кандидат филологических наук,

докторант

Шарафутдинов Джалиль Рафаилович

Ведущая организация: Уральский государственный

педагогический университет

Защита состоится «18» ноября 2004 года в 13.30 часов на заседании диссертационного совета К 212.274.05 при Тюменском государственном университете по адресу: 625003, г. Тюмень, ул. Семакова, 10, ауд. 211.

С диссертацией можно ознакомиться в читальном зале информационно-библиотечного центра Тюменского государственного университета (625003, г.Тюмень, ул. Семакова, 18).

Автореферат разослан 18 октября 2004 года.

Ученый секретарь

диссертационного совета

кандидат филологических наук, доцент Сотникова Т.В.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Настоящее диссертационное исследование посвящено сопоставительному рассмотрению политической корректности в межкультурном и языковом аспектах.

Актуальность данной темы обусловлена следующим. Политическая корректность, явление, возникшее в США в конце 70-х - начале 80-х гг. XX века, вызывает все больший интерес как у зарубежных, так и у отечественных лингвистов, философов и культурологов: Д.Адлер, 1989, 1994; Г.Бирд и К.Серф, 1995; Б.Брайсон, 1995; Д.Д'Соуза, 1989; Д.Равич, 1993; С.Уолкер, 1993; Ю.Л.Гуманова,1999; Л.В.Мерзлякова, 2002; Л.В.Мельникова, 2003; А.В.Остроух, 1998; М.Ю.Палажченко, 2002, 2004; А.Г.Стихин, 1995; С.Г.Тер-Минасова, 2000; Л.В.Цурикова, 2001; Н.Н.Шульгин, 2003 и др. Подходы к анализу политической корректности различны: последняя трактуется как особая идеологическая реалия, языковое движение, культурно-поведенческая и языковая тенденция, языковая толерантность и др. Следует согласиться с неудачностью самого термина "политическая корректность" (главным образом, из-за первого компонента в данном словосочетании), но нужно также констатировать его устойчивость и вхождение во многие языки мира (Тер-Минасова, 2000).

Единая дефиниция понятия "политическая корректность" отсутствует. В рабочем порядке можно привести следующее определение Н.Г.Комлева: "политическая корректность, политкорректность (англ. political correctness, сокр. РС) - утвердившееся в США понятие-лозунг, демонстрирующее либеральную направленность американской политики, имеющее дело не столько с содержанием, сколько с символическими образами и корректировкой языкового кода. Речь декодируется знаками антирасизма, экологизма, терпимого отношения к национальным и сексуальным меньшинствам, борьбы против СПИДа"¹.

Нам представляется, что на данном этапе противоречивых оценок и подходов к рассматриваемому явлению, вполне целесообразна попытка определить политическую корректность как особую культурно-поведенческую и языковую категорию. Действительно, междисциплинарный подход к этому феномену свидетельствует в пользу его интегративного рассмотрения. Политическая корректность, несомненно, обладает специфическим содержанием: на идеологической и ментальной установкой преодоление межнациональных, межкультурных, межэтнических противоречий и конфликтов и, в то же время, находит языковую реализацию, проявляющуюся в выборе особых разноуровневых языковых средств. Категория политической корректности на данном этапе национально специфична для культуры и языковой практики США.

Особая актуальность темы определяется также следующими обстоятельствами:

¹ Н.Г.Комлев Словарь иностранных слов — М.: Эксмо-пресс, 1999. — С.279-280

1. недостаточной изученностью политической корректности в
лингвистическом и межкультурном аспектах;

2. необходимостью установить ее статус в культурологии и лингвистике;

3. целесообразностью сопоставления проявлений политической
корректности на материале английского и русского языков.

ОБЪЕКТОМ исследования является политическая корректность как культурно-поведенческая и языковая категория.

ПРЕДМЕТОМ исследования выступают содержание, функции и средства выражения категории политической корректности.

МАТЕРИАЛОМ исследования послужили тексты американской и российской прессы (общий объем составляет 800 статей) а также тексты американской художественной прозы XIX - середины XX веков, общим объемом 4500 страниц.

ЦЕЛЬ РАБОТЫ заключается в попытке описания политической корректности как культурно-поведенческой и языковой категории. Достижение поставленной цели предполагает решение следующих ЗАДАЧ:

1. рассмотреть содержание, функционирование и языковые средства
выражения политической корректности как предположительно особой
культурно-поведенческой и языковой категории;

2. рассмотреть соотношение понятий "толерантность" и "политическая
корректность";

3. выявить причины возникновения и основные этапы развития понятия
"политическая корректность";

4. описать изменения, произошедшие в современном английском языке
под влиянием политической корректности;

5. рассмотреть на примере негативнооценочных этнонимов особенности
словоупотребления в период до возникновения политической корректности;

6. установить взаимосвязь новой эвфемистической лексики и теории
политической корректности;

7. на материале современной прессы исследовать и сопоставить
конкретные случаи проявления категории политической корректности в
английском и русском языках.

В работе использовались следующие МЕТОДЫ исследования: ■ описательный метод, позволяющий изучить и систематизировать литературу по рассматриваемой проблематике;

■ метод дистрибутивного анализа, применяющийся для выделения
основных тематических групп политически корректной лексики;

■ метод компонентного анализа, необходимый для выявления
компонентов значения политически корректной/некорректной лексики;

■ метод текстового анализа, используемый для рассмотрения текстов в
аспекте категории политической корректности;

■ метод лингвостилистического анализа, используемый для изучения
функциональных особенностей политически корректной/некорректной
лексики;

■ метод количественного анализа, позволяющий выявить количественное
соотношение политически корректной/некорректной лексики;

■ метод сопоставительного анализа, применяемый для сравнения
проявлений политической корректности в русском и английском языках.

НАУЧНАЯ НОВИЗНА диссертации состоит

■в попытке установить статус политической корректности как особой
культурно-поведенческой и языковой категории;

■в осмыслении исторического и национально-специфического характера
категории политической корректности;

■ в изучении тенденций проявления политической корректности в
современном русском языке.

ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ЗНАЧИМОСТЬ заключается в рассмотрении понятия "политическая корректность" в качестве культурно-поведенческой и языковой категории, а также в сопоставлении средств ее выражения в английском и русском языках.

ПРАКТИЧЕСКАЯ ЦЕННОСТЬ диссертации состоит в возможности использования ее материалов при подготовке лекций и семинаров по лингвокультурологии, лексикологии, страноведению, лингвостилистике, написании курсовых и дипломных работ, составлении справочных материалов.

ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ, ВЫНОСИМЫЕ НА ЗАЩИТУ:

■ политическая корректность может рассматриваться как синкретическая
культурно-поведенческая и языковая категория;

■ распространение идей политической корректности оказало
определенное воздействие на языковую норму (главным образом, на
лексическом уровне) в современном английском языке;

■ наиболее характерным средством выражения политической
корректности в языке являются эвфемизмы;

■ в современном русском языке находят проявление лишь отдельные
тенденции политической корректности;

■ политическая корректность как категория отличается исторической и
национальной специфичностью и присуща в большей степени культуре и
языковой практике США.

АПРОБАЦИЯ РАБОТЫ. Материалы диссертационного исследования были представлены на региональной научной конференции "Уральские лингвистические чтения" (г. Екатеринбург, 1-2 февраля 2002 г.), межрегиональной научно-практической конференции "Проблемы лингвистики и методики преподавания иностранных языков" (г. Тюмень, 25-26 октября 2002 г.), всероссийской научно-практической конференции "Актуальные вопросы русистики" (г. Тюмень, 20-21 марта 2003 г.), международной научной конференции "Современная политическая лингвистика" (г. Екатеринбург, 30 сентября - 3 октября 2003 г.), всероссийской научно-практической конференции "Межкультурная коммуникация: современные тенденции и опыт" (г. Нижний Тагил, 19 ноября 2003 г.), международной научной конференции "Россия и Запад: диалог культур" (г. Москва, 29 ноября - 1 декабря 2003 г.).

СТРУКТУРА РАБОТЫ. Диссертация состоит из введения, четырех глав, заключения, библиографического списка и двух приложений. Диссертация изложена на 217 страницах, библиографический список составляет 185 наименований, среди них 73 работы на английском языке. Все переводы на русский язык выполнены нами.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновывается актуальность темы диссертации, выявляется степень ее научной разработанности, определяются цель и задачи исследования, методологическая база исследования, его теоретическая и практическая значимость, излагаются основные положения, выносимые на защиту, представляется структура диссертации.

Первая глава "Особенности словоупотребления в период до политической корректности" представляет собой небольшой исторический экскурс с целью исследовать особенности словоупотребления в английском языке до появления политической корректности. Главным объектом изучения стала негативнооценочная лексика, а конкретнее, этнонимы (названия различных видов этнических общностей), обладающие отрицательной коннотацией. Материалом анализа послужили тексты американской художественной прозы XIX - середины XX века (произведения Г.Б.Стоу, М.Твена, О.Генри, Д.Лондона, Д.Дос Пассоса и других авторов). Мы сочли необходимым выделить две основных группы этнонимов с отрицательной коннотацией:

1)        Этнонимы, в значении которых первоначально не заложена негативная
коннотация,   но которые приобрели ее с течением времени. Сюда относятся
названия национальных и расовых групп, такие как negro (Negro), Indian,
Oriental.     В прошлом данные слова не имели отрицательной коннотации,
входили в языковую норму,   но в связи с социальными и культурными
изменениями, перешли в разряд негативнооценочных. В анализирумых текстах
данная лексика не несет особой эмоциональной нагрузки и используется
главным образом в авторской речи;

2) Этнонимы, заключающие в своем значении отрицательную оценку.
Это, прежде всего, пейоративные этнические прозвища: kike, wop, dago, greaser,
Jap, Chink и др., а также оскорбительные прозвища чернокожих американцев:
nigger, coon, Jim Crow. Данные этнонимы употребляются преимущественно в
прямой речи и обладают ярко выраженным экспрессивным эффектом.

Вторая глава "Основные аспекты политической корректности" состоит из пяти параграфов.

В первом параграфе "Политическая корректность: возникновение и развитие понятия" рассматриваются гипотезы происхождения и основные определения термина "политическая корректность", представленные в работах зарубежных и отечественных исследователей (Ф.Беквита и М. Баумана, В.Д.Рэймонда, Н.Г.Комлева, С.Г.Тер-Минасовой, Л.В. Цуриковой). Политическая корректность трактуется как

- тенденция, проявляющаяся в стремлении найти новые способы
языкового выражения взамен тех, которые задевают чувства и достоинства
индивидуума привычной языковой бестактностью и/или прямолинейностью в
отношении расовой и половой принадлежности, возраста, состояния здоровья,
социального статуса, внешнего вида и т.п. (С.Г. Тер-Минасова, 2000);

- поведенческий и языковой феномен, отражающий стремление
носителей языка преодолеть существующую в обществе и осознаваемую
обществом дискриминацию в отношении различных членов этого общества
(Л.В. Цурикова, 2001);

-        идеолого-политическое   движение   в   80   -   90-е   годы   в   США,
распространяемое главным образом либеральными группами и заключающееся
в навязывании строгого соблюдения нейтрального языка применительно к
полу,     возрасту,     сексуальной     ориентации,     расовой     принадлежности,
гражданским   правам   и   ограничении   свободы   слова      при   обсуждении
вышеперечисленных тем (В.Д. Рэймонд, 1995).

Анализ данных определений позволил нам выделить два наиболее существенных аспекта политической корректности:

1. культурно-поведенческий аспект, тесно связанный с идеологией и
политикой, особенно в области образования;

2. языковой аспект политической корректности, который проявляется в
поиске новых средств языкового выражения и корректировке языкового кода.

Культурно-поведенческий аспект политической корректности является доминирующим. Не случайно сами идеи политкорректности зародились в США - стране, где проблемам межкультурных и межконфессиональных отношений уделяется значительное внимание.

Особенно последовательно на данном этапе идеи политической корректности проявляются в сфере образования. Из-за многообразного этнического состава учащихся в учебных заведениях США вводятся новые стандарты образования, которые основаны на принципах "культурного многообразия" (cultural diversity) или "мультикультурализма" (multiculturalism). Сторонники мультикультурализма призывают учитывать при обучении такие факторы, как расовая и этническая принадлежность, пол, общественное положение, язык, религия, возраст и др. На основе культурного многообразия ведутся попытки создать инклюзивный (inclusive) учебный план, включающий достижения разных культур и одновременно отказаться от признания канонов западноевропейской культуры в качестве образцов для подражания. Выдвигаются, в частности, предложения о необходимости изучения студентами в первую очередь достижений культуры той нации или расы, к которой они относятся. Учебный план, в духе политической корректности, предполагает включение в список обязательной литературы произведений африканских и азиатских авторов, авторов нетрадиционной сексуальной ориентации. Ведется также борьба с "каноном", под которым принято считать "классическую" литературу. Кроме этого, делаются попытки пересмотреть заслуги европейского научного наследия в развитии мирового научного знания.

Согласно идеям политической корректности, набор в учебные заведения должен проводиться в соответствии с планом "позитивных действий" (affirmative action), который предусматривает существенные преимущества при поступлении для афро-американцев, испаноязычных американцев, индейцев и некоторых других групп населения (инвалидов, гомосексуалистов, ветеранов вьетнамской войны).

Следующей немаловажной чертой политкорректности является выработка норм поведения, предполагающих лояльное отношение к представителям различных меньшинств. За нарушение этих норм предусмотрено наказание, начиная от устных замечаний и заканчивая исключением из учебного заведения. В сферу запретов входят "использование оскорбительных прозвищ", "неуместные шутки", и даже "неправильно адресованный смех" (misdirected laughter). В уставах многих американских колледжей перечислены различные виды дискриминации: "аблеизм" (ableism) -притеснение лиц с физическими недостатками, "этноцентризм" (ethnocentrism) - дискриминация культур, отличных от доминирующей, "гетеросексизм" (heterosexism) - дискриминация людей нетрадиционной сексуальной ориентации, "лукизм" (lookism) - создание стандартов красоты и привлекательности и ущемление прав тех, кто им не соответствует. Дискриминация может проявляться не только в каких-либо действиях, но и в словесных формах - такого рода нарушения называются verbal harassment "словесное притязание" или hate speech "язык ненависти". Чтобы избежать подобных нарушений, в университетах и колледжах вырабатываются особые правила, запрещающие использовать "расистские", "сексистские" или подобные слова, способные нанести оскорбление той или иной категории людей. Такие правила получили название "речевых кодексов" (speech codes).

Если в середине - конце 80-х годов прошлого века политическая корректность рассматривалась скорее как положительная тенденция, то с начала 90-х годов в ее адрес слышится все больше критических замечаний и негативных оценок. В университетской среде наметился своеобразный раскол. Противники политкорректности создали организацию под названием "Национальная ассоциация ученых" (National Association of Scholars), цель которой - защитить традиции "классического образования", попираемого политкорректностью. Противоположной точки зрения придерживается ряд других преподавателей. Оппоненты выдвигают довольно весомые аргументы "против". Программа "позитивных действий" вызвала процесс "дискриминации наоборот" (reverse discrimination), ущемляющей при поступлении в университеты права людей, не принадлежащих к национальным меньшинствам. Такая дискриминация привела к негативной реакции со стороны белого населения США, получившей название "белого бумеранга" (whitelash). Чтобы восстановить справедливость, студентам иногда приходится обращаться в судебные органы.

Политика, направленная на изживание сексизма и расизма в языке, приводит к изъятию из программ "политически некорректных" текстов, причем право решать, является ли текст таковым, принадлежит студентам (в списки

запрещенных часто попадают произведения таких общепризнанных мастеров литературного жанра, как У. Шекспир, Д. Байрон, Д. Мильтон, Д. Остин, М. Твен и другие). Наконец, протесты раздаются со стороны правозащитников, так как языковые запреты фактически противоречат Первой поправке конституции США (First Amendment), гарантирующей свободу слова. Доведенные до крайности идеи политической корректности порой становятся объектом иронии и насмешек. Писатель и актер из Чикаго Джеймс Финн Гарнер перевел на политически корректный язык традиционные сказки. Книга Гарнера "Политически корректные сказки" (D.F.Garner "Politically Correct Bedtime Stories", 1994) пользуется большой популярностью у читателей, порядком уставших от засилья политкорректности в прессе и на телевидении.

Второй раздел главы II посвящен сопоставлению понятий "толерантность" и "политическая корректность". В отечественной лингвистике термин "политическая корректность" не получил достаточного внимания в специальных лингвистических монографических изданиях и диссертациях. Это связано, в первую очередь с тем, что в русской речевой культуре само явление политической корректности, специфичное для западного англоязычного мира, на данном этапе реализуется слабо. Действительно, как отмечает С.Г. Тер-Минасова, политическая корректность реализуется главным образом, в английском языке, что объясняется 1) высокой социальной и поведенческой культурой; 2) менталитетом и идеологией общества, установившего культ отдельной личности, а также коммерческими целями и интересами: человек -прежде всего покупатель и потребитель, который всегда прав¹. С недавнего времени в нашей стране проводятся философские и лингвокультурологические исследования толерантности, имеющей определенные точки соприкосновения с политической корректностью (А.Г.Асмолов, И.П.Борисова, Б.В.Емельянов, В.Г.Костомаров, В. А. Лекторский, Л.В.Мельникова, И.А.Стернин, А.Д.Шмелев). Толерантность получает различные определения. Вслед за И.А.Стерниным мы рассматриваем толерантность как положительное нравственное качество человека, заключающееся в ценностной ментальной установке на терпимость к мнениям, убеждениям и формам поведения другого человека. В некоторых работах толерантность рассматривается как термин, близкий по значению к политической корректности (ср. три Т в подходе С.Г.Тер-Минасовой: такт, терпимость, толерантность). В других работах политическая корректность рассматривается как языковая толерантность (Л.В.Мельникова). Тем не менее, толерантность -более широкое понятие, включающее политические, религиозные, экономические и межличностные отношения (А.Г.Асмолов, В.А.Лекторский, О.В.Михайлова). Политическая корректность оказывается только частью толерантности, в широком понимании этого слова, и подразумевает выработку терпимости по отношению к определенным группам людей: национальным и сексуальным меньшинствам, инвалидам, малоимущим и некоторым другим. Помимо этого, отдельные аспекты политической корректности

¹ Тер-Минасова С.Г. Язык и межкультурная коммуникация. — М.: Слово, 2000. — С. 227

интерпретируются как проявления интолерантности. Примерами интолерантности служат введение речевых кодексов, ограничивающих свободу слова, редактирование художественных текстов с целью исключения из них "некорректной" лексики, случаи "обратной дискриминации" (reverse discrimination) граждан, не относящихся к меньшинствам.

В третьем разделе второй главы выдвигается гипотеза о политической корректности как культурно-поведенческой и языковой категории.

Категоризация мира - основополагающий постулат любой науки. Выделение категорий, "ступенек познания природы мира", ведет свое начало еще от Аристотеля. В его классификации категорий было десять, сегодня их число неизмеримо возрастает. Наиболее общая дефиниция категории дается Н.И. Кондаковым, который определяет ее как "предельно широкое понятие, отражающее наиболее общие и существенные признаки, связи и отношения явлений объективного мира"¹. Данное определение находит свое переосмысление и уточнение в других науках. Так, для лингвистики наиболее ценным является подход к категории как к обобщенному понятию, получающему формальное выражение в виде системы соотносимых форм. В разных науках выделяются различные категории. В лингвистике, по данным О.С.Ахмановой, выделяются грамматические, понятийные, собственно лингвистические и другие виды категорий.

В настоящей диссертационной работе выдвигается рабочая гипотеза о возможности рассмотрения политической корректности как синкретической культурно-поведенческой и языковой категории. Специфика этой категории заключается, прежде всего, в ее междисциплинарном статусе. Ее общее значение определяется существующими в обществе на данной ступени развития культурными и поведенческими нормами и может быть определено следующим образом: "чужой" (лицо иной национальности, цвета кожи, пола, внешнего вида, состояния здоровья, социального статуса) ассимилируется путем преобразования языкового кода как "близкий, свой". Категория политической корректности антропоцентрична, так как в подавляющем большинстве случаев ее денотативной основой является человек. Имена, называющие его, модифицируются при помощи морфологического, лексического и синтаксического уровней языковой системы.

Как культурно-поведенческая категория политическая корректность представляет собой систему культурных и поведенческих норм, принятых в обществе, которые направлены на преодоление негативных стереотипов по отношению к дискриминируемым группам людей (этническим и сексуальным меньшинствам, инвалидам, пожилым и др.) и предполагают признание равноправия представителей этих групп. Данные нормы реализуются через а) введение программы "позитивных действий", предусматривающей льготы для представителей меньшинств при поступлении в учебные заведения и приеме на работу; б) следование речевым кодексам, запрещающим вербальное оскорбление представителей различных меньшинств; в) развитие идей

¹ Кондаков Н.И. Логический словарь. М.: Наука, 1971. С. 210

культурного многообразия и отказ от признания западноевропейской культуры в качестве образцовой.

Как языковая категория политическая корректность обладает категориальными признаками и имеет формальное выражение.

Категориальными признаками языковой категории политической
корректности являются а) интегральный признак - отсутствие в коннотативном
значении языковой единицы дискриминации по расовой, национальной,
половой принадлежности, возрастному и имущественному статусам, состоянию
здоровья; б) дифференциальный признак - способность языковой единицы
исключить проявления вышеперечисленных видов дискриминации. Исходя из
этого, можно выделить ряд оппозиций, характеризующихся
наличием/отсутствием данного признака: African-American/Negro,
Asian/Oriental, Native American/Indian, senior/old, physically

challenged/handicapped, low-income/poor и др. Члены данных оппозиций, при одинаковом денотативном значении, приобрели различные коннотативные значения, на основании которых их можно рассматривать как политически корректные/политически некорректные.

Категория политической корректности реализуется на трех уровнях языка: словобразовательном, лексическом и синтаксическом. Более подробная аргументация представляется в следующих главах и заключении.

В четвертом разделе второй главы исследуются основные изменения, происходящие в английском языке под влиянием идей политической корректности, а именно, новации, направленные на устранение сексизма и этнорасовых предрассудков.

В современном английском языке уже наметились основные тенденции борьбы с сексизмом. Подвергаются изменениям слова и устойчивые сочетания, содержащие компонент man. В значении слова man выделяются семемы "человек" и "мужчина", что часто вызывает образ равнозначности двух понятий. Сторонники языковой реформы предлагают заменить слово man в тех случаях, когда оно употребляется в значении "человек", то есть, немаркировано по признаку пола: Man must work in order to eat > Homo Sapiens must work in order to eat. Однако наибольшие трудности создает морфема man, использующаяся в большом количестве сложных слов: barman, policeman, fireman и многих других. Именно такие слова чаще всего подвергаются изменению: barman > barperson, fireman > firefighter, mailman > mail carrier, policeman > police officer и др.

Вторая характерная тенденция по изменению норм языка касается употребления местоимения he (his, him) в некоторых синтаксических конструкциях, например, в предложениях типа If a person wishes to succeed, he must work hard или предложениях типа Everybody should do his work. Для замены подобных конструкций предлагаются следующие варианты:

1) опущение местоимения мужского рода, например: The average student is worried about his grades > The average student is worried about grades;

2) изменение числа существительного (единственного на
множественное), например: Each student can select his own topic > Students can
select their own topics;

3) замена местоимения he, his на one, one's: Everyone should do his best >
One should do one's best;

4) использование he or she, his or her (в устной речи или на письме) или
s/he (на письме): Each student will do better if he has a voice in the decision > Each
student will do better if he or she (s/he) has a voice in the decision;

5) использование their, если подлежащее - неопределенное местоимение,
например: When everyone contributes his own ideas, the discussion will be a
success > When everyone contributes their own ideas, the discussion will be a
success.

Кроме этого предлагаются варианты замены he неологизмами: thon, ve, heshe и др.

Корректированию подвергаются и слова с суффиксом -ess, обозначающим принадлежность к женскому роду. Во избежание ненужных различий по половому признаку -ess предлагается либо опустить: actress > actor, authoress > author, heiress > heir, poetess > poet, либо заменить слово целиком: stewardess > flight attendant, headmistress > head teacher.

Наконец, последнюю группу слов, подвергнувшихся изменениям в связи с борьбой против сексизма, составляют формы обращения. Здесь наиболее важным для достижения формального равноправия женщин явилось введение обращения Ms [miz], которое ставится перед фамилией женщины, не отражая ее семейный статус.

Как показывает исследование теоретического материала, в последнее время наметились также тенденции по преодолению расовых и национальных предрассудков в английском языке. Наиболее остро стоит вопрос о приемлемом обозначении негритянского населения США. Хотя длительная борьба за права чернокожих американцев дала конкретные результаты, слова, которые отражают новый, равноправный статус этой расовой группы, появились сравнительно недавно. При рассмотрении номинаций чернокожего населения США в диахроническом аспекте, мы сочли возможным выделить несколько периодов.

1. Период вплоть до 2-ой половины XX века, когда
общеупотребительным названием, обозначающим выходцев с африканского
континента, являлось слово negro (от испанского negro - черный). В 1930 - 40
гг. лидеры негритянского движения добились написания с заглавной буквы -
Negro, как признание достоинств черных американцев и их равенства с другими
этническими группами. В 1930 году газета The New York Times впервые
напечатала Negro с заглавной буквы.

2. Второй период ознаменован началом движения за гражданские права
(Civil Rights Movement) в 60-е годы XX века, когда Negro было вытеснено из
употребления словом black из-за ассоциаций с рабством, своего иностранного
происхождения и сходства в произношении с оскорбительным nigger. Слово

black противопоставлялось white, как бы подчеркивая значимость и равноправие черных американцев.

3. В период с 80 - 90-х гг. прошлого века и по настоящее время этноним black более не считается корректным названием чернокожих американцев. Более корректным в настоящее время признается этноним African-American, потому что он подчеркивает связь черных американцев с родным континентом. Наряду с African-American используются и другие, не столь распространенные варианты, например, member of the African Diaspora "член африканской диаспоры", person of black race "человек черной расы".

Изменениям подверглись также некоторые другие названия представителей различных этносов. Слово Indian "индеец" не считается корректным, более предпочтительны этнонимы Native American "коренной американец" или indigenous person "туземный житель". Слово Eskimo "эскимос" стали заменять названием Native Alaskan, если речь идет о коренном жителе Аляски или Inuit, когда имеется в виду канадский эскимос. Слово Oriental "человек азиатского происхождения" рассматривается как уничижительное и меняется на Asian, которое относится к людям из Восточной и Южной Азии, таких жителей США именуют соответственно Asian-Americans. Выражение Jewish person появилось как корректная альтернатива слову Jew, так как последнее несет отрицательный оттенок, используясь в значении "обманщик, нечестный человек" (что сохранилось в языке в глагольных формах to jew, to jew down - "сбивать цену, мошенничать"). Некорректно употребление устойчивых словосочетаний, содержащих названия различных национальностей: French leave, Dutch treat, Mexican breakfast и т.п.

Таким образом, языковые изменения, направленные против расовых и этнических предубеждений, предполагают пересмотр, прежде всего, некоторых названий отдельных народов и этнических групп (этнонимы), которые по каким-либо причинам воспринимаются как оскорбительные и уничижительные.

В пятом разделе главы II эвфемия рассматривается как одно из средств выражения категории политической корректности в языке.

В разделе рассмотрены определения понятия "эвфемизм", способы образования, функциональные особенности и сферы употребления эвфемизмов, изложенные в работах таких авторов, как И.Р.Гальперин, А.М.Кацев, Л.П.Крысин, Б.А.Ларин, В.П.Москвин, Д.Болинджер, С.Видлак, Б.Уоррен и др.

Применительно к теории политической корректности мы сочли целесообразным разделить эвфемизмы на следующие группы.

I. Эвфемизмы, непосредственно отражающие идеи политической корректности, то есть смягчающие различные виды дискриминации. Данная группа состоит из нескольких подгрупп:

1. эвфемизмы, исключающие расовую и этническую дискриминацию:
англ. member of the African Diaspora, person of color, Jewish person;

2. эвфемизмы, смягчающие дискриминацию по половой принадлежности,
созданные с целью повышения статуса женщины и исключения проявлений
сексизма в языке: англ. domestic partner (companion), flight attendant;

3. эвфемизмы, созданные для исключения дискриминации по
социальному статусу.: англ. economically disadvantaged, low-income (вместо
poor) environmental hygienist, sanitation engineer, vehicular consultant; рус.
"неимущие", "малообеспеченные";

4. эвфемизмы, смягчающие возрастную дискриминацию: англ.
middlescence, golden ager, senior citizen; рус. "пожилые", "люди старшего
поколения";

5. эвфемизмы, направленные против дискриминации по состоянию
здоровья: physically challenged, aurally inconvenienced, visually challenged,
immuno-compromised; рус. "люди с ограниченными возможностями";

6. эвфемизмы, направленные против дискриминации по внешнему виду:
vertically challenged, full-figured, big-boned;

7. эвфемизмы, связанные с защитой окружающей среды, животного мира:
animal companion, free-roaming animal (вместо wild animal), organic biomass.

II. Эвфемизмы, так или иначе соотносящиеся с идеями политической корректности, среди которых выделяются:

1. эвфемизмы, отвлекающие от негативных экономических последствий:
англ. period of negative economic growth, to downsize; рус. "свободные цены",
"сокращение штата";

2. эвфемизмы, направленные на прикрытие антигуманной политики
государства, особенно агрессивных военных действий: англ. pacification, limited
air strike, air support, device, collateral damage и др.;

Изучение способов образования политически корректных эвфемизмов позволило выделить следующие типы.

1. Номинации с общим смыслом, использующиеся для обозначения
конкретных   понятий:   англ.   companion   "компаньон"   в   значении   spouse
"супруг/супруга",   the   disadvantaged   "попавшие   в   менее   благоприятные
обстоятельства"   в значении   the poor "бедные", special "особый" в значении
retarded "умственно отсталый", device "устройство" в значении bomb "бомба",
рус. "либерализация цен" в значении "повышение цен", "контролер" вместо
"надзиратель", "люди старшего поколения" вместо "старики".

2. В отдельных, более редких случаях, можно наблюдать обратный
процесс - замену многозначного слова словом или словосочетанием с более
узким значением: англ. low-income "малооплачиваемый" вместо poor "бедный",
sex worker "работник сферы сексуальных услуг" вместо prostitute
"проститутка".

3. Образование сложных слов. Обычно в таких словах присутствует один
постоянный и один изменяемый компонент. В английском языке сложные
слова, созданные с целью исключения различных видов дискриминации, часто
включают следующие компоненты:

а) abled "имеющий определенные физические возможности": differently
abled или otherly abled "с иными физическими возможностями" (корректные
эквиваленты handicapped и disabled);

б) challenged "не обладающий некоторыми физическими или
умственными качествами, не имеющий определенных навыков": physically

challenged "с проблемами в физическом развитии", mentally challenged "недостаточно умственно развитый", visually challenged "c недостатками зрения";

в) impaired "имеющий ограниченные возможности": hearing impaired "с
ограничениями слуха";

г) disadvantaged "лишенный чего-либо": economically disadvantaged
"лишенный материальных благ", hair disadvantaged "лишенный волос".

Основной функцией политически корректных эвфемизмов следует признать функцию смягчения. Политически корректные эвфемизмы образуются преимущественно по морально-этическим причинам и тесно связаны с установкой на преодоление различных видов дискриминации. В некоторых случаях политически корректным эвфемизмам присуща и функция маскировки отрицательного понятия, вуалирования сущности обозначаемого.

Третья глава "Политическая корректность в текстах американских печатных СМИ" представляет собой исследование проявлений политической корректности в публикациях американской и российской печати. Материалом исследования послужили статьи американских газет и журналов 20 - 70 гг. XX века и современные издания периода с 2000 по 2004 гг. Печатные СМИ США включают как центральные - The New York Times, Christian Science Monitor, The Washington Post, USA Today, Newsweek, так и локальные издания - Lincoln Journal Star, The Gazette и другие. Исследование проводилось путем целенаправленной выборки, объем выборки составил 500 статей.

Отбор текстов для анализа происходил на основе следующих факторов:

1. наличие в статье проблематики, непосредственно связанной с идеями
политической корректности (права национальных меньшинств, борьба за
равенство по половому, возрастному, имущественному признакам и др.);

2. использование в тексте языковых единиц, вошедших в широкое
употребление в связи с распространением политической корректности.

Выполненный анализ газетных и журнальных текстов свидетельствует о заметной представленнос^ти политической корректности как культурно-поведенческой и языковой категории в статьях американской печати. Как культурно-поведенческая категория политическая корректность проявляется в повышенном внимании, уделяемом в американской прессе проблемам национальных меньшинств (в том числе в образовательных учреждениях), дискриминации по половому признаку, адаптации физически и умственно неполноценных граждан, помощи людям старшего поколения и социально незащищенным слоям населения.

Языковым маркером категории политической корректности в текстах американских печатных СМИ стало использовании нейтральной или позитивнооценочной лексики при обозначении или характеристике представителей различного рода меньшинств (национальных, сексуальных, инвалидов и др.). Данные количественного анализа свидетельствуют о превосходстве корректных слов и выражений над некорректными (63 % к 37%). При этом следует отметить, что в текстах современных американских газет и журналов в подавляющем числе случаев присутствует политически корректная

лексика, получившая широкое распространение и зафиксированная в большинстве толковых словарей: African American, Native American, Ms, police officer, firefighter, physically challenged, low-income, senior citizen. Некоторые из этих слов и выражений, такие, как Native American, Asian-American, firefighter, senior citizens фактически вытеснили в газетно-публицистической речи использовавшиеся ранее Indian (в значении 'индеец'), Oriental, fireman, the old (aged), но определенное количество употребляются наряду с их "некорректными" эквивалентами: African American и black, Latino и Hispanic, gay и homosexual, economically disadvantaged и poor. Значительное количество политически некорректных терминов можно объяснить тем, что такие слова, как этнонимы black и Hispanic (именно они чаще всего используются наряду с их корректными эквивалентами African American и Latino), по-прежнему соответствуют языковой норме английского языка. Этот факт подтверждается путем анализа дефиниций из современных толковых словарей, где данные слова не помечаются как устаревшие или оскорбительные. В текстах современных американских печатных СМИ не представлены неологизмы типа wimmin, femtal, herstory, ovular, thon, которые носят явно окказиональный характер и не вошли в языковой обиход.

Данные нашего исследования, как и результаты теоретического обзора, свидетельствуют о реализации категории политической корректности на разных уровнях языковой системы.

На словообразовательном уровне категория политической корректности представлена

■нейтральной по отношению к полу морфемой person, входящей в состав
таких слов, как businessperson, chairperson, spokesperson и др.;

■опущением суффиксов -ess и -ette у существительных, обозначающих
лицо женского пола, чтобы избежать указания на половую принадлежность:
actress > actor, heiress > heir, poetess > poet и др.

На лексическом уровне категория политической корректности представлена

■ переосмысленными названиями этнических и национальных
меньшинств: African-American, Asian-American, Native American, Nativе
Alaskan;

■ формой обращения Ms (не указывающей на семейный статус женщины);

■ эвфемизмами, направленными на исключение расовой и этнической
дискриминации: person of color, indigenous person, Jewish person; возрастной
дискриминации: golden ager, senior, mature; дискриминации по состоянию
здоровья: physically challenged, physically different, unseeing, visually challenged,
learning disable; дискриминации по внешнему виду: vertically challenged, person
of size, big-boned; дискриминации по социальному статусу: low-income,
environmental hygienist, sanitation engineer.

На синтаксическом уровне категория политической корректности проявляется в виде замены местоимения he (his) в конструкциях, когда пол существительного не указан: Everyone must do his work well > Everyone must do his/her work well. Everyone must do their work well и др.

Исследование текстов американской прессы периода 20 -70-х гг. XX века выявило примеры использования политически некорректной лексики: Negro, Oriental (сущ.), Indian, crippled, retarded, thе aged и др., которая практически не наблюдается в современных текстах. Этот факт позволяет говорить о том, что становление и развитие категории политической корректности обусловлено сменой культурных и общественных ценностей, которые нашли отражение в языке.

В четвертой главе "Политическая корректность в текстах современной российской прессы" исследуются тенденции политической корректности" в российских печатных СМИ на материале общероссийских изданий: "Известия", "Коммерсант", "Независимая газета", "Новые Известия", "Российская газета" и других периода с 2000 по 2004 гг. При помощи целенаправленной выборки было проанализировано 300 статей.

В рамках данной главы на материале текстов американских и российских печатных СМИ проведен также сопоставительный анализ представленнос^ти категории политической корректности в английском и русском языках. За основу сопоставления принимается английский язык.

В публикациях российской прессы термин "политическая корректность" часто трактуется как реалия, присущая в основном Соединенным Штатам или другим странам Запада и затрагивающая русскую культуру лишь в некоторой степени. Интерес к обсуждению содержательной стороны политической корректности обусловлен относительной новизной этого понятия в России, поэтому некоторые статьи носят ознакомительный характер. Особенностью представления политической корректности в российской печати является определенный иронический подтекст, стремление показать ее недостатки, и даже абсурдность, но наблюдаются и в целом положительные оценки. Тем не менее, необходимо отметить возросшее внимание, уделяемое в российских печатных СМИ проблемам национальной нетерпимости, социального расслоения, неравенства полов, то есть, вопросам, традиционно рассматривающимся в рамках теории политической корректности.

В русском языке к политически корректной лексике можно причислить лишь небольшое количество эвфемизмов ("афромериканец", "гастарбайтер", "малоимущий", "гей", "люди с ограниченными физическими возможностями"), большая часть которых, в свою очередь, является иноязычными заимствованиями. Некоторые из этих лексических единиц встречаются довольно часто - слова "афроамериканец", "темнокожий" заменяют слово "негр" при обозначении чернокожих жителей США, эвфемизм "малоимущий" иногда предпочитается слову "бедный". В целом, как свидетельствует анализ газетных текстов, в русском языке не наблюдается столь масштабных языковых нововведений, какие произошли в английском языке последних десятилетий под эгидой борьбы за равноправие полов, преодоления ксенофобии, расовых предрассудков и социального неравенства. В английском языке можно выделить несколько групп политически корректной лексики: слова, исключающие проявление расовой дискриминации (African American, Asian American, Latino, Native American), слова, исключающие предрассудки в

отношении возраста и социального статуса (senior, mature, low-income, economically disadvantaged), лексика, вошедшая в язык под влиянием движения феминисток (Ms, police officer, mail carrier, firefighter) и др. На материале русского языка построить аналогичную классификацию пока не представляется возможным.

В заключении подводятся итоги работы, основное содержание которых можно сформулировать следующим образом.

1. Итоги небольшого исторического экскурса свидетельствуют о том, что
понятие "политическая корректность" в своем современном значении
зародилось в Соединенных Штатах Америки в конце 70-х - начале 80-х годов
XX века. Основными причинами распространения политической корректности
в США стали следующие факторы:

а) многонациональный состав населения США. Этот фактор потребовал
учитывать интересы всех этнических групп, населяющих США, особенно
таких, как афроамериканцы, латиноамериканцы и индейцы;

б) высокий уровень индивидуальных и коллективных свобод, благодаря
которым в Соединенных Штатах наиболее сильны позиции феминистского
движения, многочисленны организации, отстаивающие права национальных,
сексуальных меньшинств, инвалидов, группы, борющиеся за сохранение
окружающей среды и права животных.

2. Понятия "толерантность" и "политическая корректность" являются
близкими, но не тождественными. Толерантность оказывается более широким и
универсальным понятием, тогда как политическая корректность предполагает
выработку толерантного поведения, главным образом, по отношению к
представителям различных меньшинств.

3. Политическая корректность может рассматриваться как
синкретическая культурно-поведенческая и языковая категория.

Теоретический обзор и проведенное исследование свидетельствуют о том, что политическая корректность обладает специфическим содержанием: идеологической и ментальной установкой на преодоление межнациональных, межкультурных, межэтнических противоречий и конфликтов и, в то же время, находит языковую реализацию, проявляющуюся в выборе особых разноуровневых языковых средств.

Как культурно-поведенческая категория политическая корректность представляет собой систему культурных и поведенческих норм, принятых в обществе, которые направлены на преодоление негативных стереотипов и выработку терпимости к дискриминируемым группам людей (этническим и сексуальным меньшинствам, инвалидам, пожилым и др.) и предполагают признание равноправия представителей этих групп.

Как языковая категория политическая корректность обладает категориальными признаками, среди которых выделяются а) интегральный признак - отсутствие в коннотативном значении языковой единицы дискриминации по расовой, национальной, половой принадлежности, состоянию здоровья, возрастному и имущественному статусам; б) дифференциальный признак - способность языковой единицы исключить

проявления вышеперечисленных видов дискриминации. Категория политической корректности представлена на словобразовательном, лексическом и синтаксическом уровнях языка.

Категория политической корректности на данном этапе специфична для культуры и языковой практики современных США.

4. Сопоставительный анализ текстов американских и российских печатных СМИ свидетельствует о том, что политическая корректность как культурно-поведенческая и языковая категория проявляется в текстах американских СМИ. В текстах российских СМИ наблюдаются лишь отдельные тенденции политической корректности.

ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ДИССЕРТАЦИИ ИЗЛОЖЕНЫ В СЛЕДУЮЩИХ ПУБЛИКАЦИЯХ:

1. Панин В.В. Политическая корректность в текстах mass media //
Language and Literature - № 14. - 2001. // URL//:http//:www.
frgf.utmn.ru/journal/No14/journal.htm- 17 с

2. Панин В.В. Эвфемия в системе средств идеологического воздействия //
Коммуникация и язык. Сборник статей преподавателей и аспирантов
факультета романо-германской филологии. - Тюмень: Издательский центр
"Академия", 2002. - С. 85 - 86

3. Панин В.В. Этнические предубеждения в языке и способы их
преодоления // Теоретико-методические проблемы права и экономики.
Материалы международной научно-теоретической конференции. - Костанай,
2003. - С. 448-451

4. Панин В.В. Политический дискурс: "язык двусмысленности" //
Современная политическая лингвистика. Материалы международной научной
конференции. - Екатеринбург, 2003. - С. 122 - 124

5. Панин В.В. Языковой аспект явления политической корректности //
Уральские лингвистические чтения - 2002. Материалы научной конференции. -
Екатеринбург, 2002. - С. 83 - 84

6.         Панин В.В. Политическая корректность как языковая и культурно-
поведенческая   категория   //   Межкультурная   коммуникация:   современные
тенденции     и     опыт.     Материалы     всероссийской     научно-практической
конференции - Нижний Тагил, 2003. - С. 105-108

7. Панин В.В. Этнические стереотипы в английском языке // Language
and Literature - № 21. - 2001. // URL//:http//:www.
frgf.utmn.ru/journal/No21/journal.htm-5 c.

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Реферируемая работа посвящена системному описанию лексико-семантического поля (далее - ЛСП) «космос» в лирике В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, поскольку одним из перспективных направлений в современной лингвистике является системное изучение художественной речи. Представление о лексике писателя как о лингвокультурном феномене позволяет устанавливать специфику индивидуально-авторского употребления речевых средств, выявлять закономерности и особенности их организации и функционирования. Как известно, лексико-семантическую систему можно достаточно объективно исследовать посредством приемов, используемых при анализе полевой модели языка. В работах последних лет полевый подход применяется и к исследованию речи писателя (Маклакова, 1990; Тарасова, 1994). В семасиологии, как отечественной, так и зарубежной, известны разные теоретические концепции и методические подходы к лексической подсистеме языка и речи, и в частности «образный» способ отражения действительности. Ряд научных трудов посвящен исследованию образа в его проекции на лексико-семантический уровень речевой культуры, изучению его в свете семасиологической структуры.

Актуальность и новизна исследования определяется его проблематикой, связанной с интерпретацией понимания образности и образных единиц в поэтической речи, которые анализируются на материале лирики В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова. Она обусловлена вниманием современной стилистики и лингвопоэтики к специфике идиостилей отдельных авторов, а также связана со все возрастающим интересом к проблемам организации внутреннего лексикона человека, к когнитивному уровню языковой способности и семантическому полю как его элементу. Подчеркивается необходимость системного описания большого тематического пласта в лирике поэтов ХIХ века. Исследование ЛСП «космос» представляется вкладом в общие исследования их

поэтического наследия.

Целью диссертационного исследования является изучение ЛСП «космос» в лирике В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова как отражения поэтической картины мира, а также исследование его как конституента лексико-семантического пространства описываемой лексики; анализ взаимодействия единиц данного поля.

Исходя из поставленной цели, предполагается решить следующие задачи:

1. Установление состава ЛСП «космос» и интерпретация системы
космических значений на материале лирической поэзии
В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова.

2. Описание семной и семантической структуры анализируемых единиц в
поэтических текстах В. А. Жуковского, А. С. Пушкина,
М. Ю. Лермонтова.

3. Выявление особенностей функционирования слов космической
семантики при создании первичной и вторичной образности в лирике
поэтов.

4. Соотнесение состава и структуры поля с «глубинными целевыми
установками носителя идиолекта», рассмотрение семантического поля
как фрагмента индивидуальной поэтической картины мира.

Объект исследования - лексические средства выражения космических образов в лирике В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова.

Предмет исследования - лексическая семантика темы «космос», системные отношения средств их выражения в лирике поэтов.

Материалом исследования являются образы, отобранные из стихотворных лирических произведений В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова.

В работе были использованы следующие общепринятые в лингвистике традиционные способы (наблюдение, лингвистическая интерпретация) и

методы исследования: описательный и сопоставительный, компонентного и контекстуального анализов, ассоциативный, метод цепочки словарных дефиниций и ступенчатой идентификации. Для демонстрации специфики ключевых слов используются приемы лексикографического описания. Элементы количественного анализа применялись при определении частотности тех или иных явлений, степени регулярности в рамках исследования варьирования; перифрастический прием - при сопоставлении семантики воплощений образа средствами разных частей речи и лексических групп.

Теоретическая новизна предлагаемого исследования заключается в обобщении наблюдений авторов теоретических трудов, предлагавших свое видение проблемы образа и образности, а также посвященных вопросам особенностей поэтической речи, в универсализации их взглядов и оригинальных выводов. Предоставляется возможность теоретического осмысления методики описания поэтического слова в рамках семантических полей.

Научная новизна определяется недостаточной изученностью творчества поэтов с лингвистической точки зрения и связана со своеобразием подхода к лексике идиостиля В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, которая рассматривается с точки зрения проявления в ней системных отношений. В диссертации впервые предложено законченное описание космической лексики в лирике поэтов; их идиолект с данной точки зрения как предмет исследования ранее не рассматривался. Причем семантическая структура лексических единиц описывается в полном объеме, то есть исследуются как значения слов ЛСП «космос», так и их семантические трансформации.

Практическая значимость работы заключается в возможности использования материалов диссертации в лексикографической практике, при изучении системного характера лексики в процессе преподавания в вузе и школе, при изучении таких курсов, как «Стилистика», «Лингвистический

анализ текста», при разработке спецкурсов и спецсеминаров. Они могут быть учтены при изучении языка художественных произведений, особенно поэтических текстов, где космическая лексика является средством создания поэтической образности, а также в общефилологических курсах, посвященных творчеству В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтовова.

Апробация работы. Результаты работы обсуждались на международной научно-практической конференции «Славянские духовные традиции в Сибири» (Тюмень, май 2002); международной научно-практической конференции «История и перспективы этнолингвистического и социокультурного взаимообогащения славянских народов» (Тюмень, октябрь 2002); «Традиции славяно-русской культуры в Сибири: русский язык как национальная основа культуры» (Тюмень, май 2003); «А. С. Пушкин: встреча поколений» (Тюмень, октябрь 2003).

На защиту выносятся следующие положения:

1. Элементы поэтического текста (образы с космической семантикой)
образуют в художественной речи определенную систему (лексико-
семантическое поле) и являются одной из составляющих
оригинального идиостиля поэта.

2. Образы ЛСП «космос» в лирике В. А. Жуковского, А. С. Пушкина,
М. Ю. Лермонтова обладают рядом индивидуальных творческих
особенностей и отражают своеобразие видения поэтами окружающего
мира.

3. В лирике поэтов лексика с семантикой «космос» представлена широко,
возможно описание семантической структуры лексических единиц в
полном объеме, то есть исследование как значения слов ЛСП «космос»,
так и их семантических трансформаций.

Объем и структура диссертации. Диссертация состоит из вводной части, трех глав и заключения, списка литературы, списка используемых словарей, источников.

КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во введении обосновываются актуальность и новизна темы, определяются объект и предмет исследования, ставятся цель и задачи, характеризуется его теоретическая и практическая значимость, описываются используемые источники и материалы.

В первой главе рассматриваются основные концепции понятия «образ» и «образность», центр тяжести в изучении которых переместился в настоящее время из философии в область филологии, в которой раскрывается процесс становления системного подхода к речи, к мышлению, к единице поэтического текста.

Образ является традиционным понятием для филологии, искусствоведения, психологии. Несмотря на активную лингвопоэтическую и когнитивную разработку его (и смежных с ним понятий) в некоторых семасиологических работах, образ до сих пор не получил необходимой теоретической интерпретации с семасиологических (лексико-семантических) позиций.

Понятийный и образный типы мышления, являясь разными способами отражения действительности, дополняют друг друга. Сформировалось мнение, что субъективно человек воспринимает значение слова как нечто единое, поскольку оно как бы «распластано» в левом и правом полушариях головного мозга. Неоспоримо заявление об идеальной природе образа. Выявлено понимание образа с точки зрения психологии (в работах В. С. Ротенберга, Т. Н. Березиной, П. Н. Денисова и др. подчеркивается субъективная представленность предметов внешнего мира и чувственное восприятие их). С точки зрений философии, образ представлен в широком смысле как основной и наибольший по объему феномен и идеальная форма отражения материального мира, в узком - как синтез субъекта, объектов

материального мира, отражения в сознании в виде «картины», формы, в которой воплощаются конкретно-чувственные представления; понятие же воспринимается как рациональная форма образа. Образ, являясь объектом эстетического восприятия и суждения и будучи изначально авторской конструкцией, обретает субъективное существование и порождает эстетическое поле. Следует подчеркнуть «жизнеподобие» образа -совершенного в своем единстве и осмысленности.

В литературоведении художественный образ - сложный феномен, в котором как в целостности интегрированы индивидуальное и общее, существенное. Образ в литературе сродни медиатору между автором, читателем и реальностью.

Лингвистическая интерпретация терминов «образ» и «образность» связана с различными сферами: с лексикологией (предмет - слово), лингвостилистикой и лингвопоэтикой (предмет - речь художественного произведения). Лексикологический подход (изложенный в работах О. И. Блиновой, Е. А. Юриной и др.) ориентирован на выявление природы образности как лингвистической категории, как явления, присущего слову -дискретной единице языковой системы; лексикология изучает языковую образность. Образность тесно связана со стилистикой текста (мы сравнивали теории образности А. И. Ефимова, А. Б. Аникиной, А. И. Лукьяновой, О. И. Усминского и др.), с экспрессивностью (определение существа речевой экспрессии является одной из основных задач стилистики). С точки зрения лингвостилистики, слово - минимальная смысловая единица художественного текста, которая характеризуется образностью в том случае, когда в определенном контексте приобретает «добавочный смысл», «более широкое значение». Слово выражается при помощи буквального, «узкого» значения слова, которое является способом подачи содержания. В результате взаимодействия смыслов создается образ.

Но наиболее ярко (концентрированным выражением, подчеркнутой семантической двуплановостью, очевидными проявлениями формульности и

в то же время многообразием нестереотипных индивидуальных реализаций, различными семантико-эстетическими трансформациями конкретных образов и т. д.) образность реализует себя в поэтической речи. Мы полагаем, что применительно к поэтическому тексту можно поставить знак равенства между понятиями «слово» и «образ». Необходимо отметить следующий важный факт: в настоящее время ключ к пониманию образа стали видеть в метафоре. Метафорическое сопряжение, перенос, косвенность образа проявляются преимущественно в выразительных искусствах, в том числе - в лирической поэзии.

Вторая глава исследования посвящена проблемам определения статуса поэтической речи и семантики образов лирического текста, выявления роли контекста и изучения концепции лексического значения слова в языке и речи и теории текстовых ЛСП.

Изучение образного языка имеет большую традицию прежде всего в лингвистике художественного текста, в лингвопоэтике - при описании образной системы конкретного произведения, автора, литературного направления, поэтического языка в целом. В этой области накоплен и систематизирован обширный эмпирический материал, осуществлены его многоаспектные теоретические обобщения в научных трудах А. А. Потебни, Ю. Н. Тынянова, О. Г. Винокура, В. В. Виноградова, Л. А. Новикова, Д. Н. Шмелева и др.

В поэтической речи, которая характеризуется образностью, семантической емкостью словесных единиц, многозначностью поэтического слова, ассоциативными связями между элементами, качественными изменениями семантики, слово приобретает особый статус. Используемые слова зависят от конструкции поэтической речи, в них открываются новые смыслы, наблюдается явление совмещения значений. В репрезентации образного значения слова важную роль играет контекст, в котором функционирует данная образная лексическая единица. Нами рассмотрены лингвистические исследования в области контекста Х. Х. Махмудова,

Г. В. Колшанского, А. А. Леонтьева, А. В. Кузнецовой, М. Н. Калашниковой и др. Значение слова испытывает огромное влияние со стороны контекста, «ключа к прочтению слова», под которым мы понимаем относительно законченный отрывок речи, состоящий из соединения лексической единицы и ее индикатора прямыми и непрямыми синтаксическими связями и позволяющий точно указать, в каком из возможных значений употреблено полисемантичное слово. Проблема интерпретации семантики образа должна принципиально соотноситься с концепцией значения слова. Актуальность изучения значения слова, его компонентов и их организации до сих пор не утратила силы как в отечественном, так и в зарубежном языкознании. Нами рассматриваются теории значения слова А. Ф. Лосева, И. А. Стернина, Ю. П. Солодуба, А. А. Уфимцевой, З. Д. Поповой, В. Н. Телия, Н. Г. Комлева и др.

Мы пришли к выводам, что однозначная трактовка единицы поэтического текста - поэтического слова, образа, символа и т. д. -невозможна, так как в контексте каждая единица своеобразна по своим семантическим оттенкам. Проблема интерпретации семантики образа должна принципиально соотноситься с концепцией значения слова. Исследование именно лексических значений представляет наибольшие трудности, так как они индивидуальны и неоднородны. Важной особенностью лексического значения является его нелимитируемость, то есть невозможность четкого определения его границ и выявления всех образующих его семантических компонентов. Созданию образности способствуют вторичные номинации, возникшие на основе переносных значений производных разных типов. Особо следует выделить «символическое значение слова», понимание важности которого ведет к верному прочтению смысла слова. Необходимо отметить, что у слова-образа в поэтическом контексте определить объем и границы достаточно сложно, так как отсутствует единая трактовка лексического значения образного компонента.

Ассоциативные связи играют большую роль при создании и при

восприятии образов поэтического текста. Термин «ассоциативный» именует непрямой, метафорический (в широком смысле) способ языкового отражения действительности, образную реализацию слова (в составе метафоры, сравнения и т. д.). Для отражения изменений в семантической структуре слова, помещенного в художественный контекст, мы предпочитаем использовать так называемый общефилологический анализ, включающий исследование поэтического текста методом семантического поля, рассмотрение роли конституентов поля в процессах текстообразования. Проблема изучения лексики писателя с применением полевого подхода в последнее время является весьма актуальной. Накопились многоаспектные исследования, обозначились новые подходы к таксономизации лексических единиц, значительно углубилось представление о природе образа. Собственно полевый подход к анализу речи художественных произведений представлен в работах И. А. Тарасовой, П. Гиро, Ю. И. Левина, С. В. Кековой, Ю. Н. Караулова, Е. В. Губенко и др., в которых мы находим ряд ценных наблюдений. На наш взгляд, каждый исследователь склонен видеть лексико-семантическую систему, ее составляющие и типы связей между ними по-своему. Термин «поле» означает для нас принцип организации той или иной группировки. В качестве центрального конституента полевой структуры поэтического текста мы рассматриваем образ.

В концепции И. Я. Чернухиной выявлено 4 вида образов поэтического текста: 1) образы фрагментов текстов, 2) текстовые образы, 3) межтекстовые образы творчества одного художника, 4) межтекстовые образы национальной поэзии. Нас интересует изучение образов фрагментов текста. Полагаем, что при анализе семантики поэтического образа не следует брать за основу только языковое значение слова, закрепленное в словарных статьях, поскольку часто контекстуальные, окказиональные значения в них не отражены. Необходимо учитывать, какое восприятие оказывает тот или иной образ на формирование ощущений и представлений у читателя (важной

работой в этом направлении является теория сенсорных тропов О. И. Усминского).

В третьей главе исследования представлена таксономия лексико-семантического поля «космос» на материале лирики В. А. Жуковского,

A. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова.

Так, всего было исследовано 240 лирических стихотворений

B. А. Жуковского (написанных в период с 1797 г. по 1851 г.), 764 -

A. С. Пушкина (за период с 1813 г. по 1836 г.), 258 - М. Ю. Лермонтова
(с 1828 г. по 1841 г.).

Систематизация поэтической лексики космоса и ее структурирование с помощью выделения в рамках ЛСП отдельных групп представляется наиболее удачным способом для демонстрации богатого материала в виде элементов поля и доказательства выдвинутой идеи о важности этих образов для восприятия творчества поэта в целом.

Мы полагаем, что поэзия В. А. Жуковского является связующим звеном с западной литературой, в которой традиция космизма имеет глубокие корни (вспомним античный космизм). Вместе с романтизмом

B. А. Жуковский внес в отечественную поэзию и присущие этому
направлению темы, мотивы, образы. Среди них - космические образы,
которые на русской почве стали принадлежностью всех последующих
направлений и течений. Если в лирике Жуковского такие образы только
утвердились (как и в поэзии американского романтика Э. А. По), то именно в
стихотворных произведениях А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова они
закрепились и стали традиционными для творчества последующих
российских поэтов (А. Блока, М. Кузмина, М. Цветаевой, И. Северянина и

ДР-)-

В лирике В. А. Жуковского многие исследователи увидели рождение образов особого типа. Эти образы стали значимыми компонентами нового (суггестивного) стиля поэта. Под суггестивностью мы понимаем возможное значение: определенные привычные лирические связи разрушаются поэтом и

создается впечатление возможного значения, которое бы «примирило» все несвязные моменты построения. Особенность лирики В. А. Жуковского в том, что в ней появляется новый психологизм с ориентацией на «внутреннее» слово. Нами продемонстрировано, что образы, объединенные в рамках ЛСП «космос», являются синэстезическими (месяц величавый, пустынный воздух, прохладно-голубой свод неба и др.). Синэстезический образ становится стилистическим приемом, который находит развитие и в творчестве А. С. Пушкина и, в особенности, М. Ю. Лермонтова.

В рамках ЛСП «космос» в лирике В. А. Жуковского выделено 16 лексико-семантических групп. В особенности следует подчеркнуть, что в стихотворениях преобладают и являются наиболее поэтичными образы луны, неба, звезд, росы. Именно образы луны и неба представляют собой смысловой центр (ядро) ЛСП «космос» и являются наиболее важными для понимания лирики поэта. Луна - выразитель традиции романтизма, источник вдохновения, чувств поэта, его психологического состояния:

Хотя и много я стихами Писал про светлую луну; Но я лишь тень ее одну Моими бледными чертами Неверно мог изобразить…

(Подробный отчет о луне)

Одним из центральных и значимых для романтической поэзии В. А. Жуковского видится ключевой символ романтического миросозерцания - земля и небо, выступающие в противостоянии друг с другом. Отдельно необходимо выделить группы, обозначающие названия созвездий и «необычное» в космическом пространстве, которые не выявлены в творчестве других исследуемых поэтов. Периферийными можно считать образы, слабо представленные в поэтическом наследии В. А. Жуковского: молнии (этот образ обретет особое выражение в лирике М. Ю. Лермонтова), времени суток (в лирике А. С. Пушкина эти образы отмечаются чаще других), частей света.

Д. Мережковский называл Лермонтова ночным светилом русской поэзии, а А. С. Пушкина - ее дневным светилом. При всей образности этих определений они поразительно точны. Пушкин и Лермонтов являются как бы двумя полюсами русского поэтического космоса. Они «задали ему координаты», которые действуют по сей день.

Возможно, появление в творчестве Пушкина образов, относящихся к ЛСП «космос» - дань утверждающейся традиции, возможно, собственное мировосприятие поэта (целью нашего исследования не является установить причину появления того или иного образа). Но с полной уверенностью можем заявить, что в лирике Пушкина встречаются образы как схожие с теми, что находим в стихотворениях Жуковского, так и абсолютно оригинальные, уникальные. При создании образов с космической семантикой основную конструктивную роль играет глагол: так, например, цвет небосклона передан с помощью процессуальных глаголов: «чернеет тусклый небосклон», «темнеет небосклон». При исследовании образа луны в очередной раз подтверждается правило: в пушкинской поэзии, максимально простой и не перенагруженой определениями-эпитетами, необычайность образов создают глаголы, рядом с которыми прилагательные, характеризующие луну, были бы лишними: она «покрылась темнотой», «скрылася», «сквозь волнистые туманы пробирается», «текла туманною стезею», «льет печально свет», «туманилась», «катится», «в окно монаха осветила», «во тьме сокрылась», «свой луч угасила за облаком», «крадется», «мелькнула», «тихонько пробегала», «мрачную тоску на душу наводит», «в сияньи всходит», «пошла по облакам», «взошла» и т. д.

Необходимо отметить небольшое количество эпитетов: так, образ утра, зафиксированный 68 раз, подкреплен всего одним эпитетом - златое. Лексика со значением цвета - одно из важнейших средств создания словесной живописности и придания визуальности образам в лирике А. С. Пушкина. Например, немного цветовых эпитетов зари - 10 (алыя денница, красная денница, розовая денница, золотая денница, багряна заря, в

ярком злате, как яхонты горя, Аврора золотая, заря алая, зарею латы серебрятся) - одного из самых живописных образов, обладающих визуальностью. Нами отмечен интересный факт изменения мировоззрения в современном обществе на уровне восприятия лексем «заря» и «закат». Из 40 опрошенных нами реципиентов только трое (старшего возраста) указали в денотативном значении зари следующий компонент: «яркое свечение горизонта после захода солнца», то есть закат. Остальные же 37 человек твердо уверены, что заря - это утреннее свечение горизонта перед восходом солнца, а закат - вечернее. Таким образом, возможно, в настоящий момент частично утрачено значение слова «заря», хотя в современных словарях до сих пор фиксируется внутренняя антонимия «утро-вечер».

В рамках ЛСП «космос» в лирике А. С. Пушкина выделено 14 групп. Следует подчеркнуть, что в стихотворениях поэта обладают наибольшей живописностью и визуальностью такие образы, как заря, тучи, мгла, туман, снег. Именно образы времени суток, особенно образ ночи, и образ неба являются смысловым центром (ядром) ЛСП «космос», поскольку оказываются наиболее важны для понимания пушкинской поэзии. Одними из центральных и значимых видятся образы зари и осени.

Периферийными можно считать образы, слабо представленные в поэтическом пушкинском наследии: востока и запада, севера и юга, света небесных тел, месяца, звезд, пара. Следует подчеркнуть гармоничный, не антонимичный характер связи двух образов: земли и неба, в отличие от ярко выраженной антонимичности, которую отмечаем в лирике В. А. Жуковского и М. Ю. Лермонтова.

Образы с космической семантикой в лирике М. Ю. Лермонтова отвечают требованиям как романтического стиля, так и являются индивидуально-авторскими находками. Образы ЛСП «космос» Лермонтова, как и образы поэзии В. А. Жуковского, можно назвать синэстетическими (угрюмый небосклон, луч бесчувственной луны, мрак земли могильный и др.). Его словам присуща ассоциативность, а образам - повышенная

суггестивность. Следует подчеркнуть постоянную эмоциональную напряженность, чаще - перенапряженность, антитетичность мысли, образа, чувства в лирических произведениях поэта. В лирике М. Ю. Лермонтова мы выявляем образы-символы. Так, еще А. Ф. Лосев замечал, что символическая живописная образность гораздо богаче простой метафорической образности, поскольку в смысловом отношении она содержит в себе еще и «указание на то или иное инобытие».

В рамках ЛСП «космос» выделено 14 лексико-семантических групп. В особенности следует подчеркнуть, что в лирике М. Ю. Лермонтова, по сравнению с лирикой А. С. Пушкина и В. А. Жуковского, преобладают и выделяются наибольшей поэтичностью образы мира, земли, тучек и облаков, востока, грозы и грома. Именно образы мира, антонимической связи «земля -небо» являются смысловым центром (ядром) ЛСП «космос» и наиболее важны для понимания лирики поэта. Одними из центральных и значимых для романтической поэзии М. Ю. Лермонтова видятся символы ветра, бури, звезд, туч и облаков. Особое выражение обретает образ молнии. Как созидательная, так и разрушительная сила, молния обычно вызывает смешанное чувство почтения и страха. Символ божественного гнева, могущества в стихотворениях поэта представлен во всей своей красе:

Темна проходит туча в небесах, Ив ней таится пламень роковой; Он, вырываясь, обращает в прах Все, что ни встретит. С дивной быстротой Блеснет, и снова в облаке укрыт… (1831-го июня 11 дня)

Периферийными можно считать образы, слабо представленные в поэтическом наследии М. Ю. Лермонтова, планет, кометы, света небесных тел, времен года.

Замечено, что каждый поэт отдает явное предпочтение какому-то одному образу, и это подтверждается статистически (см. табл. 1). На наш взгляд, следует учитывать тот факт, что количество рассматриваемых лирических произведений поэтов - различно: так, например, в

стихотворениях М. Ю. Лермонтова выявлено 44 образа, относящихся к ЛСГ, обозначающей отвлеченные космические понятия, а А. С. Пушкина - 28, хотя поэтических произведений Лермонтова почти в три раза меньше.

Таблица 1

Количественная характеристика образов ЛСП «космос»

Название ЛСГ	Количество образов в лирике В. А. Жуковского	Количество образов в лирике А. С. Пушкина	Количество образов в лирике М. Ю. Лермонтова
1	2	3	4
1. Образы, объединенные в группу, обозначающую отвлеченные космические понятия	12	28	44
2. Образы, объединенные в группу, обозначающую воздушное пространство	181	155	98
3. Образы, объединенные в группу, обозначающую земной мир	29	37	30
4. Образы, объединенные в группу, выражающую антонимическую связь: «земля - небо»	22	-	20
4а. Образы, объединенные в группу, обозначающую связь «земля - небо»	-	7	-
5. Образы, объединенные в группу, обозначающую небесные тела	173	117	71
6. Образы, объединенные в группу, обозначающую положение небесных тел, их свечение	17	16	6
7. Образы, объединенные в группу, обозначающую небесное свечение, воздушные оптические явления	56	80	15
8. Образы, объединенные в группу, обозначающую названия созвездий	4	-	-

Продолжение табл. 1

1	2	3	4
9. Образы, объединенные в группу, обозначающую водяные скопления в атмосфере	17	48	31
10. Образы, объединенные в группу, обозначающую различные состояния воздуха	44	68	35
11. Образы, объединенные в группу, обозначающую потоки воздуха	56	101	58
12. Образы, объединенные в группу, обозначающую время суток	44	393	135
13. Образы, объединенные в группу, обозначающую стороны света	7	32	41
14. Образы, объединенные в группу, обозначающую времена года	42	76	13
15. Образы, объединенные в группу, обозначающую атмосферные осадки	28	60	29
16. Образы, объединенные в группу, обозначающую «необычное» в космическом пространстве	15	-	-
Итого	747	1218	626

Необходимо отметить наличие схожих образов в творчестве поэтов. Так, это образы лазури, востока, запада (построенные на разновидности метонимического сдвига - синекдохи); «пламени облаков»; Авроры и Дианы, Веспера и Геспера; наблюдается определенное сходство образов у Жуковского и Лермонтова, выражающих антонимическую связь «земля-небо». Образ-сравнение, выявляющий сходство цвета щек прелестницы и цвета зари, можно назвать интертекстуальным, поскольку встречается в

лирических произведениях всех трех поэтов, как и образ тумана, который «одевает» что-либо (метафора по функции).

В таблице 2 приведены примеры образов, которые, на наш взгляд, обладают некоторыми общими чертами:

Таблица 2 Случаи взаимопроникновения и пересечения элементов ЛСП «космос»

	Поэты о луне:
В. А. Жуковский. Подробный	отчет	М. Ю. Лермонтов. Вид гор из степей
о луне:		Козлова:
Ему луна сквозь темный бор		Иль бог ко сводам пригвоздил
Лампадой таинственной светит.		Тебя, полночная лампада…
В. А. Жуковский. Подробный	отчет	А. С. Пушкин. Воспоминание о
о луне:		Царском Селе:
И светлым лебедем луна		И тихая луна, как лебедь величавый,
По бледной синеве востока		Плывет в сребристых облаках.
Плыла тиха и одинока.
А. С. Пушкин. Фавн и пастушка.		М. Ю. Лермонтов. Люблю я цепи
Картины:		синих гор:
Но вот ночей царица		Царица лучших дней певца
Скатилась за леса ….		И лучший перл того венца,
		Которым свод небес порой
		Гордится…
Поэты о месяце:
В. А. Жуковский. Подробный	отчет	А. С. Пушкин. Сраженный рыцарь:
о луне:		... и месяца рог
Тогда рог месяца блестящий		Над нами в блистанье кровавом.
Прорезал тучи в высоте
И, став над бездною кипящей,
Весь ужас бури осветил.
Поэты о солнце:
В. А. Жуковский. Певец во	стане	А. С. Пушкин. Наполеон на Эльбе:
русских воинов:		Восточная звезда играла в океане.
Уже восточная звезда
Над холмами играет.
Поэты о молнии:
А. С. Пушкин. Туча:		М. Ю. Лермонтов. Гроза:
Ты небо недавно кругом облегала,		Вкруг скал огнистой лентой вьется
И молния грозно тебя обвивала.		Печальной молнии змея.

Продолжение табл. 2

Поэты о громе (о силе грома, способной разбить что-либо):
В. А. Жуковский. Дружба: Лежал на прахе дуб, перунами разбитый…..	М. Ю. Лермонтов. Романс: Стояла серая скала на берегу морском; Однажды на чело ее слетел небесный гром И раздвоил ее ….
Поэты о двусторонней метафоре «глаза - звезды»:
А. С. Пушкин. Ее глаза: И можно с южными звездами Сравнить, особенно стихами, Ее черкесские глаза	М. Ю. Лермонтов. Черны очи: Много звезд у летней ночи, Отчего же только две у вас, Очи юга! черны очи! Нашей встречи был недобрый час.
Поэты о лучах заходящего, вечернего солнца:
В. А. Жуковский. Вечер: Уж вечер …. облаков Померкнули края, Последний луч зари на башнях умирает	М. Ю. Лермонтов. Вечер после дождя: Уж гаснет небосклон, Печальный луч на вышине колонн…. Блестит…

В процессе работы над диссертационным сочинением было замечено, что тезис о преимущественном проявлении метафорического переноса в лирической поэзии не всегда оказывается непреложным: в лирике исследуемых поэтов в равной степени широко представлены тропы, основанные как на метафорическом переносе, так и на метонимическом сдвиге.

При изучении метафорических определений, способов их использования ставится задача раскрыть и охарактеризовать индивидуальное своеобразие, которое прослеживается в приемах метафоризации у каждого автора во всем его речевом творчестве. Известно, что об индивидуальности стиля писателя можно говорить, лишь изучив всесторонне специфику его словесно-изобразительных средств и сопоставив его творчество с творчеством других авторов. Так, в лирических произведениях В. А. Жуковского, А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова отмечаем следующие

выразительные метафорические определения, создающие неповторимые образы: роса медвяная, тучи златорунные, грозно-пламенные кометы (В. А. Жуковский); алчная земля, тихая луна, бледный день, пустынный туман (А. С. Пушкин); приветная звезда, осеннее солнце, росистый вечер (М. Ю. Лермонтов).

Образный аспект тропов, в которых цветовой фактор играет главную роль, заключается в актуализации визуальных представлений, например: облако пéрловое, белорумяна заря (В. А. Жуковский); красный месяц, белый пар (А. С. Пушкин); лазурно-ясный свод небес, серебряная луна (М. Ю. Лермонтов).

Было выяснено, что наиболее ярко образная система обнаруживает
себя в поэтической речи: концентрированным выражением, подчеркнутой
семантической двуплановостью, очевидными проявлениями формульности и
в то же время многообразием нестереотипных индивидуальных

реализации, различными семантико-эстетическими трансформациями конкретных образов, аллюзивностью и т. д.

В заключении суммируются основные результаты исследования. Системный подход к анализу элементов поэтического текста, их упорядочение в виде ЛСП позволили выявить универсальные и уникальные авторские черты идиостилей. Замечено, что в лирической поэзии слова-образы является своего рода «микрокосмом», и именно из них составляется картина «поэтической вселенной».

ОСНОВНЫЕ ПОЛОЖЕНИЯ ДИССЕРТАЦИИ ИЗЛОЖЕНЫ В СЛЕДУЮЩИХ ПУБЛИКАЦИЯХ АВТОРА:

1. Проблема семантического поля в психолингвистике // Сибирские
духовные традиции в Сибири. Тюмень, 2002. С. 135-137.

2. Цветовые эпитеты образов космоса в лирике А. С. Пушкина //
Сибирская Пушкиниана. Тюмень, 2003. С. 105-110.

3. Славянские мотивы в лексике космоса (на материале лирики
В. А. Жуковского, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова) // История и

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Современная фразеология - сложная, многоаспектная отрасль языкознания. Фразеологизмы русского языка с середины ХХ века стали объектом пристального изучения. Семантические свойства и отношения фразеологизмов исследуются в работах В.В. Виноградова, В.Л. Архангельского, Н.Ф. Алефиренко, А.М. Мелерович, В.М. Мокиенко, М.И. Сидоренко, А.И. Молоткова, Ю.А. Гвоздарева, В.П. Жукова, А.М. Чепасовой, А.М. Эмировой, Г.А. Шигановой, С. Георгиевой, Ж.З. Мительской, А.А. Чепуренко и многих других. Грамматические свойства фразеологических единиц анализируются А.М. Чепасовой, В. А. Лебединской, Н.Б. Усачевой, А.В. Жуковым, Ф.И. Никоновайте, Г.И. Михайловой, Л.П. Гашевой, И.Г. Казачук, Н.А. Павловой, А.Д. Соловьевой, Т.Г. Голощаповой, А.П. Окуневой, О.В. Куныгиной, Л.Ю. Нестеровой, Е.В. Радченко и других. Изучению фразеологизмов в диахроническом и диалектном аспектах посвящены работы Б.А. Ларина, В.Л. Архангельского, Л.И. Ройзензона, Р.Н. Попова, В.М. Мокиенко, Л.А. Ивашко, А.И. Федорова, Л.Е. Кругликовой, Л.Я. Костючук.

Анализу подвергаются концепты, наиболее значимые для русского народа и обладающие высокой активностью в образовании фразеологических единиц. Среди имен существительных большой фразообразовательной активностью отличаются слова, связанные с религией как одной из важнейших составляющих частей мировой культуры. Этой проблеме посвящены исследования А.М. Чепасовой, описавшей семантическое развитие и фразообразовательные возможности лексемы ДУША; Н.А. Медведевой, рассмотревшей библейские фразеологизмы с компонентом-именем собственным; Е.Ф. Габрик, изучившей своеобразие использования слова КРЕСТ в современном русском языке. Отдельные замечания о фразеологизмах с компонентами «бог» и «черт» были высказаны в работах В.А. Лебединской [Лебединская 1996: 76-77], С. Георгиевой [Георгиева 1996: 87-88], Е.К. Николаевой [Николаева 1996: 80-81].

Актуальность исследования фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» обусловлена тем, что не выявлен корпус этих единиц, не изучены их структурные, семантические, грамматические свойства и особенности функционирования в речи.

Объектом диссертационного исследования являются фразеологизмы с компонентами «бог» и «черт», которых в современном русском языке, по нашим подсчетам, 465 (из них 283 с компонентом «бог» и 182 с компонентом «черт»).

Предметом изучения стали особенности внешней формы, механизм формирования, семантические и грамматические свойства фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт».

Вслед за А.М. Чепасовой и В.А. Лебединской, под фразеологизмом мы понимаем раздельнооформленную номинативную единицу языка, которая

выражает единое целостное понятие и соотносится со словом семантически и грамматически.[Чепасова 1984: 18, Лебединская 1987: 3].

Материалом исследования послужила оригинальная ручная и компьютерная картотека, в которой насчитывается 465 фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» в 10047 употреблениях. Картотека составлялась методом сплошной выборки из произведений русской литературы 19 века (А.С. Пушкин, М.Ю. Лермонтов, Н.В. Гоголь, А. Островский, А. Герцен, И.С. Тургенев, Д. Писарев, М.Е. Салтыков-Щедрин, Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой, А.П. Чехов и др.) и 20 века (С. Есенин, А. Серафимович, А. Толстой, М. Булгаков, Ю. Бондарев, М. Цветаева, В. Шукшин, В. Токарева, В. Тендряков, В. Липатов, Л. Петрушевская, В. Кунин, А. Лазарчук и др.) разных жанров, а также из научно-популярной, публицистической литературы, периодической печати, устной речи.

Методология исследования. Основным исследовательским методом в работе является описательный. С целью характеристики структурных и семантических свойств фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» используются его различные приемы: семное описание значения исследуемых фразеологизмов, установление тождества и отдельности фразеологических знаков, построение семантической структуры субкатегорий, семантических групп и отдельных фразеологических единиц.

Специфика описываемого материала определила выбор частных научных методов его исследования: сопоставительный метод используется при сравнительной характеристике фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт». Метод компонентного анализа используется при исследовании значения фразеологических единиц. Дистрибутивный метод используется при описании лексико-семантической и синтаксической сочетаемости фразеологизмов. Наряду с указанными методами используются количественно-симптоматический - при обнаружении количественной представленности структурных моделей компонентного состава, семантико-грамматических классов, семантических субкатегорий, групп и подгрупп фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт», и метод семантической идентификации - при отождествлении значения отдельной единицы, целой группы, субкатегории и всего класса.

Цель работы - описание структурных, семантических, грамматических и функциональных свойств фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт».

Для достижения поставленной цели необходимо было решить следующие задачи:

- выявить корпус фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» в
системе современного русского языка;

- определить семантико-грамматические классы фразеологизмов с
компонентами «бог» и «черт»;

- описать структурные модели и компонентный состав исследуемых
фразеологизмов каждого типа категориального значения;

- охарактеризовать механизм формирования фразеологического
значения, выявив роль исследуемых и остальных компонентов
фразеологизма в создании семантической структуры;

- исследовать семантические свойства фразеологизмов с компонентами
«бог» и «черт;

- проанализировать грамматические свойства фразеологизмов с
исследуемыми компонентами;

- сравнить фразеологизмы с компонентом «бог» и фразеологизмы с
компонентом «черт» по структурным, семантическим, грамматическим и
функциональным признакам.

Научная новизна исследования заключается в том, что

- впервые специальному научному исследованию подвергаются
фразеологизмы с компонентами «бог» и «черт»;

- уточняется семантическая структура лексем «бог» и «черт»;

- определяются особенности внешней формы фразеологизмов с
компонентами «бог» и «черт»;

- анализируется механизм формирования семантической структуры
фразеологизмов, выявляется роль компонентов в создании
категориальных, субкатегориальных, групповых и индивидуальных сем
фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт»;

- дается описание семантико-грамматических классов исследуемых
фразеологизмов; устанавливаются семантические субкатегории, группы
и подгруппы фразеологизмов;

- характеризуются грамматические особенности фразеологизмов с
компонентами «бог» и «черт».

Теоретическая значимость диссертационного исследования заключается в том, что впервые изучены фразеологизмы с компонентами «бог» и «черт» как часть фразеологического фонда современного русского языка, уточнены представления о структурной организации, семантических и грамматических свойствах фразеологических единиц разных семантико-грамматических классов.

Практическая значимость научного исследования определяется возможностью использования его материалов, результатов, выводов в преподавании курсов современного русского языка, в спецсеминарах и спецкурсах по фразеологии, при написании курсовых и дипломных работ, а также курсах углубленного изучения языка в общеобразовательных школах. Семантическая структура лексем «бог» и «черт», определение которой стало возможным после уточнения количества свободных значений этих имен существительных, разграничения фразеологических единиц и нефразеологических сочетаний, может быть использована в лексикографической и фразеографической практике.

Апробация работы. Основные положения диссертационного исследования изложены в 14 публикациях. Результаты исследования по теме диссертации обсуждались на международном научном симпозиуме «Переходные явления в сфере лексики и фразеологии русского и других

славянских языков» (Великий Новгород, 2001), на региональной научно-практической конференции «Первые Лазаревские чтения» (Челябинск, 2001), на международной научно-практической конференции, посвященной году Украины в России, (Тюмень, 2002), на всероссийской научной конференции «Семантика и форма фразеологических знаков языка» (Курган, 2003), на научно-практической внутривузовской конференции «Сергеевские чтения» (Курган, 2003)

Положения, выносимые на защиту:

1. Существительные «бог» и «черт», связанные с религией и
отражающие особенности мировосприятия русского народа, в качестве
компонентов входят в состав фразеологизмов современного русского языка,
которые образуют две различные фразообразовательные подсистемы: первая
включает 283 фразеологические единицы с компонентом «бог»; вторая - 182
фразеологические единицы с компонентом «черт».

Большинство фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» характеризуются предметным, местоименным, процессуальным и модальным типом семантики.

2.     В     абсолютном     большинстве     предметных     фразеологизмов
компоненты   «бог»   и   «черт»   являются   грамматически   главными;   они
сохраняют категориальное   значение   предметности   и   субкатегориальное
значение одушевленности и лица и распространяют его на всю единицу.

Почти все исследуемые фразеологизмы восходят к структуре подчинительного словосочетания. Большая часть предметных фразеологизмов с компонентом «бог» построена по модели «сущ. + сущ.»: субстантивный тип модели способствует конкретизации богов, их духовной сущности через компонент-имя существительное в именительном и родительном падежах, которые реализуют определительное значение. Предметные фразеологизмы с компонентом «бог» обладают низкой степенью антропоцентричности. Абсолютное большинство предметных фразеологизмов с компонентом «черт» построено по модели «прил. + сущ.»: имена прилагательные в таких фразеологизмах актуализируют семы, отражающие определенные свойства нечистой силы, которые трансформируются в семы для обозначения человека, что свидетельствует о высокой степени антропоцентричности данных фразеологизмов.

3.   Местоименные фразеологизмы с компонентами «бог» и «черт»,
обладающие    высокой    степенью    абстрактности,    имеют    дейктическое
категориальное    значение.    77%    исследуемых    фразеологизмов    имеют
одинаковую    структуру,    восходят    к    модели    простого    двусоставного
предложения, распространяющегося с помощью местоименного компонента
(бог знает что, черт знает какой). Компоненты-существительные «бог» и
«черт» в местоименных фразеологизмах перестают соотноситься друг с
другом как антиподы:   в составе описываемых единиц они полностью
утрачивают свое лексическое значение и становятся взаимозаменяемыми.

4. Самый многочисленный семантико-грамматический класс
процессуальных фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт»
объективирует субкатегориальные значения состояния и деятельности.

Преобладание единиц субкатегории состояния среди фразеологизмов с компонентом «бог» объясняется тем, что семантический или грамматический субъект чаще всего испытывает психическое или биологическое состояние, возникновение которого связывают с воздействием сверхъестественных сил. Процессуальные фразеологизмы с компонентом «черт» чаще всего обозначают мыслительно-речевую деятельность или движение в связи с тем, что субъектом описываемых фразеологизмов всегда является человек, который активно, осознанно, целенаправленно производит какие-либо действия.

Процессуальные фразеологические единицы с компонентом «бог» могут быть семантически достаточными, значение которых заключено в самой единице, и семантически недостаточными, их значение формируется под влиянием семантических распространителей, которые не являются структурным элементом фразеологической единицы.

5.    Модальные   фразеологизмы   с   компонентами   «бог»   и   «черт»
выражают    субъективную    модальность    высказывания,    характеризуют
эмоциональную   сферу   человека.   Фразеологизмы   с   компонентом   «бог»
призваны, как правило, выражать положительные эмоции; фразеологизмы с
компонентом «черт» - отрицательные эмоции, что связано с семантикой
исследуемых    компонентов:    бог   как    воплощение    доброты,    милости,
всепрощения, праведности и т.д.; черт как воплощение вселенского зла.
Содержательная    структура   модальных    фразеологизмов    чаще    всего
обнаруживается только   в   контексте,   так   как они   способны   выражать
широкий круг эмоций.

В соответствии с поставленными целью и задачами диссертация имеет следующую структуру: во Введении определяются объект и предмет исследования, называются методы и приемы изучения фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт», обосновываются актуальность, значимость и новизна диссертационного исследования. Ввиду своей немногочисленности фразеологические единицы с компонентами «бог» и «черт» призначного, качественно-обстоятельственного, грамматического типа семантики рассматриваются во Введении.

Основная часть диссертации начинается с лексикографической трактовки слов «бог» и «черт». Недостаточным следует признать как качество толкования слов «бог» и «черт», так и выделение количества лексических значений этих слов в толковых словарях русского языка.

Согласно логике исторического развития семантической структуры слова «бог», мы выделяем следующие его значения: 1. В религиях (политеистических и монотестических) одно из высших, стоящих над миром неземных существ, или создатель вселенной, всего сущего, высший разум, управляющий миром. 2. Воплощение доброты, всемогущества, абсолютной благости, вечности, независимости, величия, славы, истины и т. п. 3. Образ,

икона, скульптурное и т. п. изображение бога (устар.). 4. Перен. О человеке, могущественном, обладающем властью над другими людьми. 5. Перен. О предмете поклонения, восхищения, обожания. 6. Звательная форма боже употребляется как междометие для выражения восторга, удивления, огорчения, раздражения и др.

Лексема «черт» имеет следующие значения: 1. Вообще нечистая сила, враг рода человеческого, искуситель человеческих душ. 2. Воплощение зла, темной сверхъестественной силы. 3. Перен. Отрицательная оценка человека (разг. фам.). 4. Перен. Положительная оценка ловкого, удачливого человека (разг. фам.) 5. Твор. пад. чертом в значении наречия - зло, лихо, залихватски, молодцевато (разг. фам.) 6. Имен. пад. ед. ч. черт употребляется как междометие для выражения сильной досады, неудовольствия, восхищения, удивления и т. п. (разг. фам.).

Выделенные нами лексические значения слов «бог» и «черт» необходимы для понимания закономерностей формирования семантической структуры предметных, местоименных, процессуальных и модальных фразеологизмов с исследуемыми компонентами.

В первой главе подвергаются многоаспектному анализу 28 предметных фразеологизмов с компонентами «бог» и 28 фразеологизмов с компонентом «черт».

Предметные фразеологизмы с компонентом «бог» включают в свой состав 2 или 3 компонента: двухкомпонентные фразеологизмы (26 единиц -Бог Сын, Бог творец, Бог Дух и др.) в количественном отношении превосходят трехкомпонентные (2 единицы - бог и царь, верующий в бога).

Абсолютное большинство предметных фразеологических единиц с компонентом «бог» (27 единиц из 28) имеет структуру подчинительного субстантивного словосочетания, что обусловлено семантикой единицы. Такой тип модели способствует конкретизации богов через второй компонент-имя существительное в форме именительного (Бог Вседержитель, Бог Дух, Бог Отец, Бог Сын, Бог Творец, Бог Свидетель, Бог Христос, Господь Бог и др.) или родительного падежей (бог бессмертья, бог громов, бог огня, бог победы, бог славян и др.), которые реализуют определительное значение.

Компонент «бог», входящий почти во все предметные фразеологизмы в качестве главного компонента, участвует в формировании категориального, субкатегориального, группового и индивидуального значений. В составе описываемых единиц он актуализирует следующие значения: 1) в религиях (политеистических и монотестических) одно из высших, стоящих над миром неземных существ, или создатель вселенной, всего сущего, высший разум, управляющий миром; 2) воплощение доброты, всемогущества, абсолютной благости, вечности, независимости, величия, славы, истины и т. п.; 3) перен. О человеке, могущественном, обладающем властью над другими людьми.

Во фразообразовании предметных фразеологизмов с компонентом «бог» активное участие принимают имена существительные, имеющие разную субкатегориальную принадлежность (одушевленные - отец, сын,

свидетель, царь и др., неодушевленные - бессмертие, счастье, дух и др.) и создающие категориальную, субкатегориальную, групповую и индивидуальную семантику единиц.

Большинство предметных фразеологизмов с компонентом «бог» обозначает одушевленные предметы (84%, или 25 единиц). Во фразеологизмах с субкатегориальным значением одушевленности выделяется две группы: 1) фразеологизмы, обозначающие разного рода богов (23 единицы - бог Христос, олимпийский бог, бог славян и др.: Чем прогневала я господа бога, гнусный и безобразный хитрец. Ф. Достоевский. Идиот), и 2) фразеологизмы, обозначающие человека (2 единицы - бог и царь, верующий в бога: Дежурный диспетчер во время своего дежурства -бог и царь, тронный владыка в диспетчерском кресле. В. Тендряков. Короткое замыкание). Преобладание фразеологизмов первой группы свидетельствует о низкой степени антропоцентричности исследуемых единиц. К фразеологизмам, имеющим субкатегорию неодушевленности, относится 3 единицы: ответ богу, искание бога, закон бога.

В предложении предметные фразеологизмы с компонентом «бог» употребляются в формах именительного, винительного и творительного падежей, выполняя, как правило, функции подлежащего, сказуемого, дополнения или приложения.

Большинство предметных фразеологизмов с компонентом «черт» включают в свой состав 2 компонента (21 единица - лысый черт, проклятый черт, седой черт и др.). Трехкомпонентные фразеологизмы занимают небольшое место среди описываемых единиц (7 единиц — черт в аду, черт в юбке, черт на правду, черт на все и др.): трехкомпонентность структуры этих фразеологизмов создается незнаменательным компонентом-предлогом.

Предметные фразеологизмы с компонентом «черт» могут быть построены по моделям подчинительного словосочетания (27 единиц - хромой черт, черт чертом, черту баран, проклятый черт, лысый черт) и простого предложения (1 единица - (сам) черт не брат). Большое количество фразеологизмов предметной семантики с исследуемым компонентом имеет модель словосочетания «прил. + сущ.» (19 единиц), в которой роль атрибутивного компонента выполняет имя прилагательное, вносящее индивидуальный признак обозначаемого предмета: рогатый черт, голый черт, седой черт, проклятый черт и др. Адъективный тип подчинительного словосочетания лучше всего передает экспрессивность единицы. Малопродуктивна модель субстантивного подчинительного словосочетания (7 единиц): черт из преисподней, черт на правду, черт в юбке, черт в аду и

др.

Компонент «черт» в исследуемых фразеологических единицах актуализирует следующие семы: 1) вообще нечистая сила, враг рода человеческого, искуситель человеческих душ; 2) перен. отрицательная оценка человека; 3) перен. положительная оценка ловкого, удачливого человека - формирует категориальное, субкатегориальное, групповое и индивидуальное значения единицы. Остальные компоненты (чаще всего

имена прилагательные - старый, седой, проклятый) привносят значение подгруппы и создают предельно конкретный образ обозначаемой нечистой силы или человека.

Все предметные фразеологизмы с компонентом «черт» имеют субкатегорию одушевленности. Они делятся на две группы, из которых наиболее представленной оказалась группа, характеризующая человека (18 единиц). Создание семантики этой группы происходит путем актуализации сем, отражающих определенные свойства нечистой силы, которые трансформируются в семы для обозначения человека. Исследуемые фразеологизмы обладают высокой степенью антропоцентричности и выделяют человека по 1) по внешним признакам (двужильный черт, лысый черт, хромой черт, крашеный черт, драный черт, дохлый черт, полосатый черт, черт чертом, желтокожий черт); 2) по возрастным признакам (седой черт, старый черт); 3) по профессии (флотские черти); 4) по временному признаку (полуночный черт); 5) по половому признаку (черт в юбке), 6) по морально-нравственным качествам ((сам) черт не брат). Например: Живей, живей поворачивай, черти дохлые! А. Толстой. Аэлита. - А хороший табак черти флотские курят, - сказал другой сапер. А. Лазарчук. Опоздавшие к лету. Да и в самом деле, братцы, дурные мысли в башке ходили. Просыпаюсь раз утром посередь улицы, оборванный, грязный, в крови весь, черт чертом. М. Мельшин. В мире отверженных.

Фразеологизмы, обозначающие нечистую силу (10 единиц), делятся на следующие семантические подгруппы: 1) название черта по внешнему признаку, виду (рогатый черт, голый черт, коротколапый черт, серый черт, черт с рогами); 2) название черта по месту его пребывания (черт из преисподней, черт в аду); 3) название черта по морально-нравственным признакам (проклятый черт, бедный черт); 4) общее название черта (сам черт). Например: - Пусть ее снимают черти в аду, - сказал хорунжий. - Если сумеют. Ю. Никитин. Золотая шпага. Лысый черт ему покажет, а не мы, -сказал, приосанясь, кум. Н. Гоголь. Вечера на хуторе близ Диканьки.

Фразеологизмы с компонентом «черт» функционируют чаще в формах именительного и творительного падежей, являясь сказуемым, приложением или выполняя функцию обращения в предложении.

Во второй главе анализируются местоименные фразеологизмы с компонентами «бог» и «черт», которых, по данным нашей картотеки, насчитывается 66, например: бог знает сколько, черт знает сколько, бог знает зачем, черт знает зачем, бог знает когда, черт знает когда, бог знает где, черт знает где, бог знает какой, черт знает какой и др.

Среди местоименных фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» большое место занимают трехкомпонентные единицы (77%), построенные по модели простого предложения: третий компонент-местоимение распространяет модель простого предложения и формирует дейктическую категориальную семантику (бог знает кто, черт знает кто, не бог весть кто, бог весть кто, бог знает что, черт знает что и др.). Менее продуктивны четырехкомпонентные (18% - не бог весть кто, не бог весть

что, не бог весть какой и др.) и двухкомпонентные (5% - на черта, ни черта) фразеологизмы, восходящие к моделям подчинительного словосочетания или сочетания слов без грамматической связи между ними.

Большое количество местоименных фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» (48 единиц) образуется на основе процессуальных фразеологизмов путем включения в их состав местоименного компонента, который полностью входит своим лексическим значением в семантическую структуру единицы, формируя дейктическое категориальное значение фразеологизмов. Такие фразеологизмы приобретают аналитический тип семантики: бог знает кто (неизвестно + кто), бог знает что (неизвестно + кто), бог знает как (неизвестно + как) и др.

У местоименных фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» выделяются 3 субкатегории со значениями неопределенности (60 единиц -бог знает кто, черт знает кто, не бог весть кто, бог весть кто, бог знает что, черт знает что и др.), вопросительно-относительности (4 единицы -какого черта, на кой черт, за каким чертом, на черта), отрицательности (2 единицы - ни один черт, ни черта).

По грамматическим признакам местоименные фразеологизмы разделяются на четыре группы. Наибольшее количество местоименных фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» соотносится с наречиями (44 единицы): этому способствуют более разнообразные и точные местоименно-наречные значения дейктического компонента (бог знает как, черт знает где, не бог весть когда, бог весть почему). Например: Теперь атаман бросает казенные гроши черт знает куда - я тут ни при чем. В. Лихоносов. Наш маленький Париж. В нашем бедном строгом доме мы долго основательно умывались и бог знает почему вдруг улыбнулись. Г. Матевосян. Хозяин.

Реже местоименные фразеологизмы соотносятся с именами существительными (12 единиц - бог весть кто, ни черта, ни один черт, черт знает что и др., например: - Ночами, когда я остаюсь совсем один, в голову начинает лезть черт знает что, - какая-то неясная тревога, мне становится трудно дышать… В. Кунин. Кыся), именами прилагательными (5 единиц - бог весть какой, черт знает какой, не бог весть какой и др., например: - А вероятность случая равна… ноль, ноль, ноль… черт знает какой. В. Кунин. Кыся), числительными (5 единиц - бог весть сколько, бог знает сколько, черт(-)те сколько и др., например: - Эти люди, явно ненашенского времени, казалось, уже догадывались, при каких обстоятельствах через черт-те сколько лет совершенно посторонний субъект будет пробегать по их лицам праздным взглядом… А. Мелихов. Горбатые атланты, или новый Дон Кишот).

Таким образом, среди фразеологизмов с дейктической семантикой
выделяются предметно-местоименные, призначно-местоименные,

количественно-местоименные, наречно-местоименные фразеологизмы.

В третьей главе анализируются структурные и семантико-грамматические свойства процессуальных фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт», а также дается их сравнительная характеристика.

Процессуальные фразеологизмы с компонентом «бог» включают в свой состав от 2 до 5 компонентов. Двух-, трехкомпонентные структуры являются типичными для единиц процессуальной семантики, они составляют 92% (или 114 единицы) исследуемого материала: искать бога, воспеть бога, бредить богом, стать богом, иметь бога; уповать на бога, принимать за бога, отойти от бога и др. Многокомпонентные фразеологизмы занимают незначительное место в образовании процессуальных фразеологизмов с компонентом «бог» (8%, или 9 единиц, - возложить надежду на бога, не почитать за бога; каяться в грехах перед богом, обратиться за помощью к богу и др.), так как большое количество разнообразных синтаксических связей не способствует формированию целостности индивидуального значения фразеологизма.

Процессуальные фразеологизмы с компонентом «бог» в большинстве случаев построены по моделям подчинительного словосочетания (70%, или 78 единиц, - предать богу, лишиться бога, искать бога, бредить богом, просить бога, созидать бога, найти бога, признать бога и др.), менее продуктивна в построении исследуемых фразеологизмов модель простого предложения (30%, или 45 единиц, - бог дал, бог миловал, бог оделил, бог наказал, бог прислал, бог уберег, бог устроил, бог сохранил, бог спас и др.).

В создании процессуальных фразеологизмов большое значение имеют компонент «бог» и глагольные компоненты.

Компонент «бог» актуализирует из свободного употребления следующие значения: 1) «в религиях (политеистических и монотестических) одно из высших, стоящих над миром неземных существ, или создатель вселенной, всего сущего, высший разум, управляющий миром»; 2) «воплощение доброты, всемогущества, абсолютной благости, вечности, независимости, величия, славы, истины и т. п.»; 3) «о человеке, могущественном, обладающем властью над другими людьми»; участвует в формировании групповой и индивидуальной сем в описываемых фразеологизмах.

Глагольные компоненты играют большую роль в формировании категориального, субкатегориального, группового и индивидуального значений процессуальных фразеологизмов с компонентом «бог». В исследуемых фразеологизмах глагольные компоненты, как правило, утрачивают свою субкатегориальную отнесенность (69%), например: глаголы, обозначающие деятельность (отдать, призываться, возложить, вспомнить, выщипывать, молить, позабыть, помнить и др.), изменяют свою субкатегориальную принадлежность в составе процессуальных фразеологизмов с компонентом «бог» и на уровне фразеологического значения создают иное субкатегориальное значение - состояния: отдать богу душу, призываться к богу - биологическое состояние; возложить надежду на бога, вспомнить о боге, выщипывать богу бороду, позабыть речь богов, помнить о боге - психическое состояние, выйти в боги -социальное состояние. Например: Так как Михайло густ, что бог скоро по душу пошлет, с этого дня он вверяет все хозяйство Ларионову. Ф. Гладков.

Повесть о детстве. Реже глагольный компонент сохраняет свою субкатегориальную отнесенность (31%) и распространяет ее на всю процессуальную единицу. Например: - Молитесь богу и просите его. Даже святые отцы имели сомнения и просили бога об утверждении своей веры. Дьявол имеет большую силу, и мы не должны поддаваться ему. Молитесь богу, просите его, молитесь богу, - повторил он поспешно. Л. Толстой. Анна Каренина.

В структуре значения процессуальных фразеологизмов с компонентом «бог» выделяются субкатегории состояния (88 фразеологизмов), деятельности (33 фразеологизма) и отношения (2 фразеологизма). Преобладание единиц субкатегории состояния объясняется тем, что семантический или грамматический субъект чаще всего испытывает состояние, связанное с воздействием сверхъестественных сил. Ядром фразеологизмов субкатегории состояния является группа психического состояния (59% - бог мучил, благодарить бога, взбунтоваться против бога, возложить надежду на бога, возроптать на бога, жаждать бога, молить бога и др., например: А меня бог мучит. Одно только это и мучит. А что как его нет? Что если прав Ракитин, что эта идея искусственная в человечестве? Ф. Достоевский. Братья Карамазовы); менее представлена группа биологического состояния (35% - бог избавил, бог прибрал, опочить в бозе, бог милует, бог не допустит, бог не оставит, бог спас и др., например: Нижняя челюсть Каратаева дрогнула. - А его уж бог простил - помер. Л. Толстой. Война и мир); всего 6% фразеологизмов относится к группе социального состояния (служить богу, отдаваться богу, выйти в боги, например: Да ведь тут не я, а закон! Подумай! Ведь я богу служу и отечеству; я ведь тяжкий грех возьму, если ослаблю закон, подумай об этом! Ф. Достоевский. Записки из Мертвого дома).

Процессуальные фразеологизмы с компонентом «бог» субкатегории деятельности подразделяются на две группы: 1) мыслительно-речевая деятельность (85% - проклинать бога, материться в бога, призывать бога в свидетели, восхвалить бога, воссылать мольбы к богу и др., например: -Молитесь богу и просите его. Даже святые отцы имели сомнения и просили бога об утверждении своей веры. Дьявол имеет большую силу, и мы не должны поддаваться ему. Молитесь богу, просите его, молитесь богу, -повторил он поспешно. Л. Толстой. Анна Каренина) и 2) поведение человека как деятельность (15% - жить для бога, заслужить перед богом, кланяться богу, проповедовать бога, ставить богу свечки, например: - Вы сказали сейчас: «царствие божие». Я слышал, вы проповедовали там бога, носили вериги? Ф. Достоевский. Подросток).

Субкатегориальная сема отношения не характерна для процессуальных фразеологизмов с компонентом «бог». В нашей картотеке зафиксировано только 2 фразеологизма с этой семой: бог рассудит, бог свел. Например: Да будет то, что будет, / Светла печаль моя. / С тобой нас Бог рассудит - / И к Богу ближе я. З. Гиппиус. Серенада.

Среди процессуальных фразеологизмов с компонентом «бог» особо выделяются семантически недостаточные единицы (12 фразеологизмов - бог дал, бог не дал, бог обидел, бог не обидел, бог послал, бог одарил, бог оделил, бог посетил, бог благословил, бог не благословил, бог даровал, бог обделил), которые имеют в своем значении только оценочную сему. Значение таких фразеологизмов формируется под влиянием семантических распространителей, которые не являются структурным элементом фразеологической единицы. Формирование субкатегориальной, групповой и индивидуальной сем в описываемых фразеологизмах происходит за счет семантического распространителя, который может быть выражен как одушевленным, так и неодушевленным именем существительным. Например: Вот в Сочельник в самый, в ночь, / Бог дает царице дочь. А. С. Пушкин. Сказка о царе Салтане. Семантический распространитель дочь с групповой принадлежностью «дети» формирует у процессуальных фразеологизмов субкатегориальное и групповое значения биологического состояния и индивидуальное значение «удалось, посчастливилось иметь ребенка». Иван по натуре был добрым. Силой, как говорили в деревне, «бог его не обидел». Он мог… разгибать подковы, таскать на плечах десяти пудовые мешки с зерном. С. Мелешин. Бородулин. В этом употреблении индивидуальное значение 'быть сильным' создается с помощью семантического распространителя сила.

Категориальное значение процессуальнос^ти в исследуемых фразеологизмах оформляется грамматическими категориями вида, залога, наклонения, времени, лица (рода) и числа. Большинство фразеологизмов с компонентом «бог» имеет видовую пару, однако потребность форм несовершенного вида процессуальных фразеологизмов с компонентом «бог» в речи выше, чем форм совершенного вида. Почти все процессуальные фразеологизмы с компонентом «бог» являются объектными (112 единиц). Это обусловлено тем, что компонент - объектный глагол не реализовал все возможные синтаксические связи в составе фразеологической единицы, построенной по модели простого словосочетания. Формы наклонения процессуальных фразеологизмов с компонентом «бог» не одинаковы в функциональном отношении. Самой активной в сфере процессуальных фразеологизмов с компонентом «бог» является изъявительная форма, наиболее полно и объективно выражающая процессуальность. Самыми частотными для выражения процессуального значения фразеологизмов с компонентом «бог» следует считать формы прошедшего времени. У процессуальных фразеологизмов с компонентом «бог» форма 1 лица активнее, чем у процессуальных фразеологизмов вообще, что связано с анализом говорящего состояния его души, его деятельности или отношений с другими людьми. Описываемые фразеологизмы чаще употребляются в форме мужского и женского рода единственного числа, что говорит о высокой степени их антропоцентричности.

В отличие от других процессуальных фразеологизмов, имеющих двухкомпонентную структуру, больше 50% (или 39 единиц из 59)

фразеологизмов с компонентом «черт» включают в свой состав три или четыре компонента, необходимых для создания точного, конкретного образа. Вследствие этого большинство фразеологизмов имеет модель сложного словосочетания: просить помощи у черта, стать черту братом, ломать черту рога, отправляться к черту на рога, делать черту поминки, отдавать черту в зубы и др. 34% процессуальных фразеологизмов с компонентом «черт» восходит к модели простого предложения: черт носит, черт унес, черт попутал, черт взял и др.

В процессуальных фразеологизмах компонент «черт» актуализирует следующие значения: 1) вообще нечистая сила, враг рода человеческого, искуситель человеческих душ; 2) воплощение зла, темной сверхъестественной силы; 3) твор. пад. чертом в значении наречия. Исследуемый компонент участвует в формировании группового и индивидуального значений.

Конкретные имена существительные (их 11 из 13 имен существительных) в процессуальных фразеологизмах с компонентом «черт» делают образ нагляднее, живописнее и принимают участие в создании группового и индивидуального значений, например: компонент язык во фразеологизме черт дернул за язык формирует групповую сему - речевая деятельность.

Глагольный компонент участвует в формировании категориального, субкатегориального, группового и индивидуального значений; в составе процессуальных фразеологизмов с компонентом «черт» компонент-глагол, как правило, сохраняет (62%) свою субкатегориальную отнесенность и распространяет ее на всю единицу. Например, глаголы, в свободном употреблении обозначавшие мыслительно-речевую деятельность, сохраняют свою групповую сему и вносят ее в исследуемые фразеологизмы: понять -сам черт не поймет, поминать - поминать черта, просить - просить помощи у черта, молить - молить черта, браниться - браниться в черта.

В семантической структуре процессуальных фразеологизмов с компонентом «черт» выделяются субкатегориальные семы деятельности (35 ФЕ, или 58%), состояния (21 ФЕ, или 40%) и отношения (3 ФЕ, или 2%). Преобладание фразеологизмов со значением деятельности связано с тем, что субъектом описываемых фразеологизмов всегда является человек, который активно, осознанно, целенаправленно, прилагая волю, производит какие-либо действия, которые могут быть направлены на какой-либо объект. Во фразеологизмах субкатегории деятельности выделяются две группы, обозначающие мыслительно-речевую деятельность (21 единица - черт дернул за язык, помянуть черта, браниться в черта, делать черту поминки, без черта не обойтись, черт попутал, черт не разберет, черт разберет, черт не поймет и др., например: Мы тебя так спрячем - черти не догадаются, где ты есть. С. Василенко. Дурочка) и движение как деятельность (14 единиц - черт унес, черт носит, уйти к черту, уйти ко всем чертям, черт принес, черт таскает, черт наслал и др., например: - Куда нас черт несет? Где эта больница? А. Голубев. Убежать от себя).

Фразеологические единицы с компонентом «черт» субкатегории состояния также представлены двумя семантическими группами: психическое состояние (17 единиц - ловить чертей, не бояться ни чертей ни ксендзов, приходиться сродни черту, стать черту братом, черти мерещатся, бегать как черт от ладана и др., например: - Ты до седых волос в недорслях состоишь и Питера, как черт ладану, боишься. М. Мельников-Печерский. Старые годы) и биологическое состояние (5 единиц - черт прибрал, видеть чертей, черт взял, черти копьями толкут, черти мерещатся, например: Хоть бы черти прибрали скорей. А. Чехов. Собрание сочинений). К субкатегории со значением отношения принадлежит лишь 3 процессуальных фразеологизма: послать к черту, послать ко всем чертям, послать к чертям собачьим, - которые характеризуются высокой частотностью в речи. Например: Нужно иметь большое мужество, чтобы послать работающего руководителя ко всем чертям. А. Житинский. Дитя эпохи.

Большинство процессуальных фразеологизмов с компонентом «черт» (66%, или 35 единиц) имеет только одну форму вида. Это связано с тем, что при попытке образовать видовую пару, происходит разрушение фразеологической единицы. Особенностью исследуемых фразеологизмов является то, что 97% (55 единиц) процессуальных фразеологизмов с компонентом «черт» находятся вне залога, являются безобъектными, так как глагольный компонент реализовал во фразеологической единице возможные синтаксические связи: без черта не обойтись, визжать чертом, видеть чертей, ловить чертей, браниться в черта, делать черту поминки, приходится сродни черту и др. Среди описываемых единиц наиболее представленной является форма изъявительного наклонения прошедшего и настоящего времени; самыми активными являются формы 3 лица единственного и множественного числа. Высокая активность формы множественного числа у исследуемых фразеологизмов связана с языческим представлением людей о большом количестве нечистой силы; эта форма обладает максимальной экспрессивностью.

В четвертой главе исследуются модальные фразеологизмы с компонентом «бог» (70 единиц) и с компонентом «черт» (40 единиц).

Фразеологические единицы с компонентом «бог» построены по трем основным типам синтаксических моделей: 1) предложений (84%, или 59 единиц); 2) подчинительного словосочетания (10%, или 7 единиц); 3) сочетания слов (6%, или 4 единицы). Субъективная модальность фразеологизмов с компонентом «бог» лучше всего выражается моделью предложения, в которой исследуемый компонент в свободном употреблении выступал либо предикативным центром, либо обращением.

91% модальных фразеологизмов с компонентом «бог» имеет в своем составе 2 или 3 компонента (слава бога, с богом, бог с тобой, ради бога и др.); и только 9% описываемого материала - 4 или 5 компонента (в бога и в душу, в три господа бога и др.), так как ни расчлененная синтаксическая структура, ни большое количество разнообразных синтаксических связей не

способствуют формированию целостного модального фразеологического значения.

Главная роль в создании категориального значения модальности и субкатегориального значения выражения эмоционального отношения говорящего к высказываемому во фразеологизмах принадлежит компоненту «бог», который актуализирует значение 'звательная форма боже употребляется как междометие для выражения восторга, удивления, огорчения, раздражения и др.'. Остальные компоненты (существительные, прилагательные, глаголы, предлоги) участвуют, как правило, в формировании группового и индивидуального значений или увеличении экспрессивности фразеологизма.

В модальных фразеологизмах с компонентом «бог» выделяется шесть семантических групп. Почти половина исследуемых фразеологизмов выражает отношение уверенности/неуверенности говорящего в том, о чем сообщается (30 единиц). В этой группе фразеологизмов с компонентом «бог» выделяются следующие подгруппы: 1) фразеологизмы, представляющие собой клятву в достоверности сообщаемого и служащие для подтверждения истинности сказанного (18 единиц - ей(-)богу, богом клянусь, вот тебе бог, истинный бог, как бог свят, разрази меня бог, накажи меня бог и др.); 2) фразеологизмы, выражающие отношение уверенности, убежденности говорящего в том, о чем говорится (8 единиц - с нами бог, бог не выдаст, бог милостив, бог воздает, бог не без милости, счастлив твой бог, (сам) бог велел, бог миловал); 3) фразеологизмы, выражающие модальность неуверенности, сомнения, предположительности (4 единицы - как бог на душу положит, бог даст, бог весть, бог знает). Например: - Виктор Викторович, пустите, закричу, как бог свят, - страстно сказала она Анюте и обняла за шею Мышлаевского, - у нас несчастье - Алексея Васильевича ранили… М. Булгаков. Белая гвардия. Бог милостив, и через несколько дней, проведенных мною в тревоге и печали, повеселевшее лицо отца и уверенья Авенариуса, что маменька точно выздоравливает и что я скоро ее увижу, совершенно меня успокоили. С. Аксаков. Детские годы. Что был ему далекий кремлевский изменник, перед кем так рисовался и старался, и что за морок на него находил? - ведь неглупый был человек, интеллигент, дворянин, чуть ли не Юрий Живаго - Бог весть. А. Варламов. Купавна.

Остальные группы модальных фразеологизмов с компонентом «бог» менее представлены: фразеологизмы, выражающие добрые пожелания, приветствия (11 единиц - дай бог, не оставь (тебя) бог, оборони бог и др., например: - Дай бог, искренне желаю, - и Турбин перекрестился на икону божией матери в углу. М. Булгаков. Белая гвардия); фразеологизмы, оценивающие сообщаемый факт с точки зрения общих категорий долга, совести и т.д. (10 единиц - (Христом) богом прошу, ради бога, бог судья и др., например: Ради бога, молчи! Это государственная тайна. Б. Лавренев. Разлом); фразеологизмы, выражающие различные эмоции, без дополнительных значений, дающие различную эмоциональную оценку (8 единиц - боже праведный, слава богу, боже мой и др., например: "Боже мой!

Как хорошо! Неужели это я взял? Как счастливо!" - подумал он. Л. Толстой. Война и мир); фразеологизмы, выражающие разного рода предостережения, предупреждения (7 единиц - боже упаси, не приведи бог, избави бог и др., например: Если узнают, храни бог, что он против них воевал, будет беда. М. Булгаков. Белая гвардия); фразеологизмы, выражающие брань, ругательства (4 единицы - в бога и в душу, в три господа бога, уйди с богом, например: Няни старались поскорее растолкать по палатам тележки, унести носилки. -Кончай панику, в три господа бога! - перекрикивая весь грохот, заорал старшина Гусаков. В. Астафьев. Звездопад).

Наиболее представленными среди модальных фразеологизмов с компонентом «черт» оказались единицы, имеющие структуру подчинительного словосочетания (42,5% - какой черт, какого черта, один черт, черта лысого и др.) и предложения (37,5% - (сам) черт не поймет, пусть черт приснится, (сам) черт не разберет, черт (его, ее, их) знает, черт бы тебя забрал и др.); менее характерной - оказалась модель сочетания слов без синтаксической связи между ними (20% - на черта, вот черт, куда к черту, черта ли и др.).

В модальных фразеологизмах с компонентом «черт» преобладают двух-, трехкомпонентные единицы (87,5%); остальные (12,5%) являются четырехкомпонентными.

Компонент «черт» в исследуемых фразеологизмах актуализирует из свободного употребления значение 'имен. пад. ед. ч. черт употребляется как междометие для выражения сильной досады, раздражения, неудовольствия, восхищения, удивления и т.п.' и принимает участие в формировании категориального, субкатегориального, группового и индивидуального значений.

Наиболее представлены фразеологизмы, выражающие различные эмоции, наиболее ярко, без дополнительных значений, дающие различную эмоциональную оценку (35 единиц): они, как правило, выражают отрицательные эмоции (32 единицы - что за черт - 'выражение недоумения, недовольства по поводу чего-л.', черта с два - 'выражение категоричного возражения, отрицания, несогласия' и др.). Только 3 единицы характеризуются широкозначностью (черт побери, вот черт, черт возьми). Например: - Бурштын разочаровался в ней. - Это уже получается просто какое-то "черт побери"! (выражение разочарования) А. Мелихов. Горбатые атланты, или новый Дон Кишот. - Пройдет, конечно… Ах, черт побери, как было бы здорово, а? (выражение восхищения) А. Лазарчук. Опоздавшие к лету.

Менее продуктивны фразеологизмы, выражающие брань, проклятия (4 единицы - пошел (иди, ступай, убирайся) к черту, пошел (иди, ступай, убирайся) ко всем чертям, пошел (иди, ступай, убирайся) к чертям собачьим, чтобы черт (тебя, вас, его, ее, их) побрал (подрал)). Например: Иван краем глаза видел в зеркальце Марию и всю дорогу наблюдал за ней… Потом ждал у магазинов, без конца курил и думал: «А ведь влюбился!.. Чтобы черт тебя подрал!» В. Шукшин. Любавины.

Книжный язык религии явился источником формирования модальных фразеологизмов с компонентом «бог». Основой для создания фразеологических единиц с компонентом «черт» послужила живая разговорная речь.

Индивидуальное значение модальных фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» находятся в тесной связи с условиями ситуации и контекста.

В Заключении формулируются основные выводы по материалу работы, намечаются перспективы дальнейшего исследования.

Положения и выводы диссертации могут послужить отправным пунктом при решении таких сложных проблем, как взаимодействие и взаимосвязь формы и содержания языковых знаков, механизм формирования фразеологического значения, систематизация фразеологического фонда русского языка.

В перспективе настоящая работа предполагает изучение фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» в родственных и неродственных языках, что способствует определению общекультурных, историко-национальных и интернациональных свойств исследуемых фразеологизмов, а также установлению взаимодействия и взаимовлияния конкретных языков. Перспективным представляется исследование влияния экстралингвистических (христианских и языческих) факторов на формирование структуры и семантики фразеологизмов с компонентами «бог» и «черт» в русских диалектах. Необходимо изучить структурные, семантические, грамматические и функциональные особенности фразеологических единиц с компонентами-дериватами лексем «бог» и «черт»: божий, божеский, чертов и др.

Работа имеет два приложения, которые содержат индексы фразеологизмов с компонентом «бог» и фразеологизмов с компонентом «черт» и показывают их категориальную отнесенность.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях:

1. Модальные фразеологизмы с компонентами «бог» и «черт» // Сборник
научных трудов аспирантов и соискателей Курганского государственного
университета (экономические, гуманитарные и естественные науки). Выпуск
3. - Курган: Изд-во КГУ, 2001. - С. 103-105.

2. Фразеологизмы с компонентом «бог» в уральском фольклоре // Первые
Лазаревские чтения: Сб. статей региональной научно-практической
конференции. -Челябинск: Изд-во ЧГПИ, 2001. - С. 107-110.

3. Семантика предметных фразеологизмов с компонентами «бог» и
«черт» // Фразеологизм: семантика и форма: Сборник статей, посвященных
юбилею профессора кафедры русского языка Курганского госуниверситета
В. А. Лебединской. - Курган: Изд-во КГУ, 2001. - С. 144-147.

4. Слово «божий» как лексема и компонент фразеологизма // Переходные
явления в области лексики и фразеологии русского и других славянских
языков: Материалы Междунар. науч. симпозиума. - Великий Новгород,
2001.-С.63-64.

5. Фразеологизмы с компонентами «бог знает» в современном русском
языке // Сборник научных трудов аспирантов и соискателей Курганского
государственного университета (Гуманитарные и естественные науки).
Выпуск 4. - Курган: Изд-во КГУ, 2002. - С. 114-119.

6. Фразеологизмы с компонентом «черт» в русском и украинском языках
// Материалы международной научно-практической конференции,
посвященной году Украины в России. - Тюмень: Вектор Бук, 2002. - С. 228
-234.

7. Семантический потенциал слова «бог» во фразообразовании //
Семантика русских фразеологизмов: Сборник научных трудов. - Курган:
Изд-во КГУ, 2003. - С. 100 - 106.

8. Фразеологизмы с компонентом «бог» // Сергеевские чтения: Сборник
материалов научно-практической внутривузовской конференции. - Курган:
Изд-во КГУ, 2003. - С. 144-148.

9. Семантическая структура предметных фразеологизмов с компонентом
«черт» // Семантика и форма фразеологических знаков языка: Тез. докл.
Всероссийской научной конференции (Курган, 19-20 мая 2003 года). -
Курган: Изд-во КГУ, 2003. - С. 135-138.

10. Лексико-фразеологическая трактовка слова «черт» в
энциклопедических и лингвистических словарях // Сборник научных трудов
аспирантов и соискателей Курганского государственного университета
(Гуманитарные и естественные науки). Выпуск 5. - Курган: Изд-во КГУ,
2003.-С. 72-77.

11. Семантически недостаточные процессуальные фразеологизмы с
компонентом «бог» // Фразеологические чтения памяти профессора В.А.
Лебединской: Межвузовский сборник научных трудов (в печати).

12. Фразеологизмы с компонентами «бог» и «черт» в произведениях
А.С. Пушкина // «А.С. Пушкин - встреча поколений»: Сб. материалов
научной конференции (в печати).

13. Толкование семантически недостаточных процессуальных
фразеологизмов с компонентом «бог» // Словарное наследие В.П. Жукова и
пути развития русской лексикографии: Материалы Междунар. науч.
симпозиума (в печати).

14. Семантическая структура модальных фразеологизмов с
компонентом «бог» // Актуальные проблемы лингвистики: Сб. статей
внутривузовской научно-практической конференции (в печати).

Работа выполнена на кафедре перевода и переводоведения в Государственном образовательном учреждении высшего профессионального образования «Тюменский государственный университет».

Научный руководитель: доктор филологических наук, профессор

Табанакова Вера Дмитриевна

Официальные оппоненты: доктор филологических наук,

Шелов Сергей Дмитриевич

доктор филологических наук, профессор Нефедова Лилия Амиряновна

Ведущая организация: ГОУ ВПО «Уральский государственный

педагогический университет»

Защита состоится 18 ноября 2004 года в 10.00 часов на заседании диссертационного совета К 212.274.05 по защите диссертаций на соискание ученой степени кандидата филологических наук при Тюменском государственном университете по адресу: 625000, г. Тюмень, ул. Семакова, 10, корпус 1.

С диссертацией можно ознакомиться в читальном зале библиотеки Тюменского государственного университета по адресу: 625000, г. Тюмень, ул. Семакова, 10, корпус 1.

Автореферат разослан 18 октября 2004 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

кандидат филологических наук,

доцент Т.В. Сотникова

Современная лексикография, а также и терминография, переживают новый этап своего развития. Оптимизация компьютерных технологий позволила сформироваться таким направлениям прикладной лингвистики, как компьютерная и корпусная лингвистика, что послужило поводом и основательной базой для инноваций в науке о словарях. Ведущие печатные дома, такие как Longman, McMillan, Cambridge, Oxford, Collins и др., переиздали свои словари на корпусной основе и создали электронные версии многих изданий. Вопрос о том, каким быть современному словарю, стал одним из центральных дискуссионных вопросов отечественной и зарубежной лексикографии.

Особая роль в современном мире высоких технологий отведена терминологическим словарям. В них фиксируются материализованные компоненты научного знания. Именно такие словари и справочники создают основу для работ в области научно-технической информации. Поскольку важной составляющей научно-технического прогресса является динамичное развитие терминографии, насущной задачей современной лингвистической науки стала систематизация и семантизация терминологической лексики. Настоящая работа выполнена в рамках прикладной лингвистики на стыке практической и теоретической лексикографии, когнитивной терминографии, компьютерной лингвистики, а также корпусной лингвистики и посвящена разработке принципов построения электронного глоссария как способа лексикографического описания специальной лексики.

Актуальность данного исследования обусловлена обращением к проблемам выработки принципов построения терминологического словаря и разработки средств лексикографического описания в цифровом формате.

Объектом диссертационного исследования являются фитотермины. В качестве предмета исследования выступают средства лексикографического описания фитотерминов в электронном глоссарии.

Фактический материал исследования составляют названия растений в русском и английском языках. Для обработки материала, подлежащего анализу, из ботанических словарей и справочников, определителей растений, энциклопедий были выбраны фитонимы в соответствии со следующими принципами:

• Географический - рассматриваемый вид растения произрастает в
условиях дикой природы как в Англии, так и на юге Тюменской области;

• Ареальный - вид широко распространен и общеизвестен;

• Ботанический - во избежание путаницы вид должен значительно
отличаться от близких видов и классифицироваться как представитель деревьев
или травянистых цветущих растений;

• Лингвистический - вид имеет название в британском варианте
английского языка, изучаемом на языковых и неязыковых факультетах;

• Лексикографический - вид должен иметь название на двух языках
(английском и русском), поскольку словарь реализует переводную функцию.

Таким образом, в словарь вошли научные, общепринятые и диалектные названия данных растений. Материал исследования составили 285 принятых Международным кодексом ботанической номенклатуры названий на латинском языке; соответствующие им 332 общепринятых английских названия, 1032 английских даилектных названия, 351 общепринятое русское название, 1657 русских диалектных названий. Количественное несовпадение общепринятых английских и русских фитонимов с латинскими терминами объясняется тем, что в национальных языках растения, как правило, имеют несколько наименований.

Цель исследования: разработать электронный словарь английских и русских фитонимов.

Для достижения поставленной цели реализуется ряд задач теоретического и практического характера. В теоретической части предполагается решить следующие вопросы:

•        осветить    проблемы    общей   лексикографии,    обсуждаемые    в работах
отечественных   и   зарубежных лексикографов,   а   именно   тенденции   ее
развития,   а   также   новые   направления:   терминография,   компьютерная
лексикография, корпусная лингвистика и лексикография;

• исследовать и описать возможности электронного словаря в современной
прикладной лингвистике;

• выявить типологические особенности электронного словаря-глоссария как
лексикографического произведения.

Вытекающие из общей цели исследования практические задачи предполагают:

• выработку принципов построения электронного глоссария;

• разработку макро- и микроструктуры электронного глоссария,
описывающего номинацию растений;

• выбор средств лексикографического описания фитотерминов;

• выделение зон словарной статьи фитонима в электронном глоссарии;

• создание электронной оболочки для глоссария фитонимов.

Методика исследования вытекает из сути поставленных задач и носит
комплексный характер. В работе использованы методы терминографии и
лингвистические методы: сравнительно-сопоставительный,

ономасиологический, метод дефиниционного анализа.

Созданный глоссарий представляет собой первый опыт системного описания английской и русской фитонимической лексики в рамках традиционной и когнитивной терминографии, что определяет новизну данного исследования.

Словарные статьи глоссария включают латинское название вида, общепринятые и диалектные названия растений на английском и русском языках, дословный перевод иноязычных эквивалентов, варианты диалектных

названий, морфологическое описание каждого вида с примечаниями, этимологическую, фонетическую, хронологическую информацию, а также иллюстративный материал.

Теоретическая значимость работы видится в том, что она вносит вклад в развитие компьютерной терминографии. Прикладной характер исследования определил значимость его результатов для компьютерной лингвистики. Словник глоссария дает ценный материал для дальнейших исследований в области сравнительного и сопоставительного языкознания, лингвокультурологии, этимологии, терминоведения, исследованиях номинации растений и т.д.

Практическое применение результатов исследования заключается в его выходе в лексикографическую практику и в создании словаря литературных и диалектных названий растений в английском и русском языках. Глоссарий может использоваться преподавателями и студентами биологических факультетов, ботаниками, геоботаниками, специалистами, работающими с фитотерминами, лингвистами, переводчиками.

В основе проведенного исследования лежит следующая научная гипотеза: электронный глоссарий является особым типом терминологического словаря, который реализуется в цифровом формате и обладает специфическим набором средств лексикографического описания специальной лексики.

На защиту выносятся следующие положения:

• Системное описание фитонимической лексики возможно только в
результате полипарадигмального анализа.

• Глоссарий фитонимов интегрирует несколько типологических признаков
терминологического словаря: справочный, переводной, учебный,
инвентаризационный.

• Реализация типологических признаков глоссария фитонимов достигается
путем разработки особого набора средств лексикографического описания

с учетом, с одной стороны, специфики словарного массива, с другой -авторской установки.

Апробация материалов исследования. Основное содержание диссертации отражено в 5 публикациях общим объемом 1 п.л. Отдельные этапы исследования обсуждались на научных конференциях, статьи по темам выступлений опубликованы в материалах: межвузовской научной конференции «Житниковские чтения: Актуальные проблемы лексикографирования научных исследований» (Челябинск, 2000); межрегиональной научно-практической конференции «Проблемы лингвистики и методики преподавания иностранного языка» (Тюмень, 2002); ежегодной региональной научной конференции «Уральские лингвистические чтения -2002: Актуальные проблемы лингвистики» (Екатеринбург, 2002).

Диссертация рассматривалась на совместном заседании кафедры английского языка и кафедры перевода и переводоведения факультета романо-германской филологии Тюменского государственного университета. Получен отзыв о результатах тестирования бета-версии глоссария на биологическом факультете ТюмГУ.

Объем и структура исследования. Композиционно работа построена в соответствии с целями исследования и состоит из введения, трех глав, заключения, списка использованной литературы, СD-ROMа с записью глоссария фитонимов. Глоссарий общим объемом 100 Мгбайт включает 285 словарных статей и 410 графических иллюстраций.

Во Введении обосновываются актуальность темы исследования, научная новизна, теоретическая и практическая значимость результатов работы, определяются предмет и объект исследования, его основная гипотеза, формулируются цель, задачи и выносимые на защиту положения. Введение содержит также данные об апробации результатов, структуре и объеме диссертации.

В первой главе «Компьютерная лингвистика и лексикография»

освещаются новые направления прикладной лингвистики, актуальность компьютерной лексикографии и корпусной лингвистики, рассматриваются понятия «компьютерный словарь» и «гипертекст», а также возможности электронного словаря в решении проблем, возникающих при составлении традиционных словарей и вскрытых при их анализе, формулируются типологические особенности словаря-глоссария.

Во второй главе «Глоссарий как особый тип терминологического словаря» рассматриваются тенденции, сложившиеся в современной терминографии, описываются особенности построения макро- и микроструктуры электронных терминологических словарей, исследуются средства семантизации и лексикографического описания терминов, проводится классификация фитонимической лексики как лексического массива терминологического словаря.

В третьей главе «Содержание и структура глоссария фитонимов» описываются результаты практического исследования: типологические признаки и композиция разрабатываемого электронного глоссария, набор лексикографических средств, необходимых для описания фитотерминов, электронная оболочка глоссария. Представлены текстовые фрагменты электронного глоссария фитонимов: предисловие, иллюстрации латинских и общепринятых русских и английских названий, формирующих зону заголовочного слова, иллюстрации диалектных названий на английском и русском языках.

В Заключении подводятся итоги исследования.

Автор искренне благодарен к.б.н. С.И.Зарубину, к.б.н. А.В.Толстикову за ценные рекомендации по составлению словника и предоставление уникальных литературных источников, И.В. Кузьмину за неоценимую помощь по составлению словарных статей и заинтересованное обсуждение интерпретаций фитонимов, Н.С.Драчёву и К.В.Щуке за разработку электронной

оболочки глоссария, к.б.н. М.В.Семёновой и д.б.н., проф. Н.А.Боме за тестирование бета-версии глоссария, к.ф.н. Е.В.Аверьяновой и док. Оливеру Шютту за участие в создании звукового файла. Особую благодарность автор выражает научному руководителю д.ф.н., проф. В.Д.Табанаковой за внимание к работе и постоянную поддержку.

Основное содержание и результаты исследования:

Глоссарий фитонимов является первым опытом разработки электронного словаря в рамках диссертационного исследования по специальности прикладная и математическая лингвистика при кафедре перевода и переводоведения Тюменского государственного университета. Идея создания данного словаря родилась в связи с практической потребностью специалистов биологического факультета и факультета романо-германской филологии в пособии, которое бы с одной стороны содержало научную информацию о растениях и выполняло нормативно-справочную функцию, с другой стороны, обеспечивало бы пользователя лингвистической информацией, типа переводных эквивалентов названий растений, научных и диалектных вариантов фитонимов, а также этимологической справкой, что позволило бы понять мотив возникновения того или иного названия, осуществить адекватный перевод. Другими словами, в основу данного проекта заложена мысль о том, что эффективность лексикографического описания фитонимической лексики для обучающих и обучающихся достигается путем комплексного объединения лингвистической и экстралингвистической информации о растениях в рамках одной словарной статьи с использованием современных методов компьютерной лексикографии.

При разработке теоретических основ глоссария фитонимов авторы, прежде всего, обратились к научным трудам отечественных ученых в области прикладной лингвистики (А.Е.Кибрик, Р.К.Потапова, Ю.В.Рождественский, Б.Ю.Городецкий, Л.Н.Беляева, Р.Ю.Кобрин, С.Д.Шелов, Р.Г.Пиотровский, А.С.Герд, В.М.Лейчик, А.Н.Баранов, Г.В.Колшанский и др.). Любые

лингвистические исследования, имеющие практический выход, обнаруживают взаимосвязь с прикладной лингвистикой, так как используют собранные результаты для решения тех или иных конкретных задач, требующих применения накопленных языковых данных. Внедрение электронно-вычислительной техники в различные отрасли науки и сферы жизнедеятельности человека способствует увеличению исследовательского пространства прикладной лингвистики, появлению ее новых направлений. Для реализация нашего проекта из общего числа прикладных дисциплин нами были выделены: компьютерная лингвистика и лексикография, корпусная лингвистика, терминоведение, терминография. Дальнейший текст будет выстроен в последовательности, заданной названными областями.

Компьютерная лингвистика рассматривается как дисциплина, которая разрабатывает лингвистические проблемы компьютеризации. Теоретические вопросы компьютерной лингвистики являются предметом многочисленных исследований современной отечественной науки (Ю.Н.Караулов, Ю.Н.Марчук, Б.Ю.Городецкий, Е.В.Вертель, О.А.Казакевич, В.М.Андрющенко, В.В.Морковкин, И.И.Убин, Л.Л.Нелюбин, Г.М.Мандрикова и др.). Первые достижения в области автоматизации лингвистических работ проникли, прежде всего, в лексикографию, в результате чего в рамках данной науки сформировалось новое направление - компьютерная лексикография. Благодаря усовершенствованию инструментария практической лексикографии, создатели словарей теперь имеют возможность выбирать форму носителя своего произведения: традиционный «бумажный» или цифровой. При проектировании глоссария фитонимов выбор был сделан в пользу электронной основы, что обусловлено объективными причинами. Отмечено, что на сегодняшний день выявлен рад проблем традиционного словаря: объем словарной статьи, быстрота поиска необходимой информации в словаре, интегрированность разнородной информации в рамках одного словаря, соответствие содержания словаря текущему моменту, долговечность словаря,

стоимость, компактность. Решение перечисленных проблем возможно только при условии автоматизации продукта лексикографии.

Вслед за Л.Л. Нелюбиным мы определяем электронный словарь как «любой упорядоченный, относительно конечный массив лингвистической информации, представленный в виде списка, таблицы или перечня, удобного для размещения в памяти ЭВМ и снабженного программами автоматической обработки и пополнения»¹. Особенностью, отличающей электронный словарь от традиционного, является его гипертекстовое устройство. Под гипертекстом понимается «соединение смысловой структуры, структуры внутренних связей некоего содержания и технической среды, технических средств, дающих человеку возможность осваивать структуру смысловых связей, осуществлять переходы между взаимосвязанными элементами»². Практическая ценность гипертекста при использовании в компьютерной лексикографии состоит в том, что он описывает тип интерактивной среды с возможностями переходов по ссылкам. Ссылки, внедренные в слова, фразы или рисунки, позволяют пользователю выбрать текст или рисунок и немедленно вывести на экран связанные с ним сведения и материалы мультимедиа. Нелинейный характер гипертекста дает возможность формирования информации в виде разветвленной структуры, что позволяет в значительной степени расширить рамки словарной статьи и снять проблему лимита информации.

При исследовании вопросов формирования базы лексикографических данных словарей, мы коснулись корпусной лингвистики - нового направления лингвистической науки, возникшего благодаря развитию компьютерных технологий и исследующего проблемы создания компьютерных баз данных. В России основные исследования в этой области еще впереди. За рубежом - в Великобритании, США, Германии, скандинавских странах, исследования по теории корпусной лингвистики ведутся с 60-х годов прошлого столетия

Нелюбин Л.Л. Перевод и прикладная лингвистика. - М.: Высшая школа, 1983. - 208 с. Потапова Р.К. Новые информационные технологии и лингвистика. - М.: МГЛУ, 2002. - 575 с.

(Дж.Свартвик, Р.Квирк, Дж.Лич, Н.Франсис, Х.Кучера, С.Гринбаум, T.МакЕнери, A.Уилсон, Дж.Кеннеди, Ч. Мейер, Дж.Aaртс, У.Мейис, Б.Aльтенберг, M.Риссанен, C.Саутер и др.). Корпус текстов представляет множество упорядоченных между собой текстов естественного языка, обеспечивающих материал для лингвистических исследований разного рода языковых аспектов и явлений, хранящихся на электронном носителе. То есть, корпус является текстовой базой данных, формирующей один из модулей (составляющие модули: словарный, документально-фактографический и объектно-характеристический) базы лексикографических данных словаря. Таким образом, в нашем проекте корпусом названа текстовая база данных, которая реализована в вербальной части словарной статьи.

Корпусная лингвистика имеет неоценимое значение для развития лингвистической науки. В настоящее время подлинно научные описания грамматического строя языков, а также авторитетные академические словари составляются на основе корпусов этих языков.

В диссертационном исследовании предпринимается попытка дать комплексное описание английских и русских фитотерминов с использованием электронного глоссария как способа лексикографического описания.

В работе впервые проводится исследование типологических
особенностей лексикографического произведения «глоссарий».

Проанализировав словарные дефиниции терминов «dictionary» и «glossary» (отечественные толковые словари не определяют понятие глоссарий), а также определения термина «глоссарий» в работах В.В.Дубичинского и С.Ю.Соловьева, мы пришли к выводу, что если лексический массив лексикографического произведения составляет специальная лексика, при этом выборка единиц словника ограничивается малым объемом, то такую разновидность словаря можно называть глоссарием. Электронный носитель имеет для глоссария принципиальное значение, поскольку делает его мониторным - открытым для своевременного обновления.

Теорией и практикой составления терминологических словарей, в том числе и глоссариев, занимается терминография - направление научно-прикладной дисциплины - терминоведения. В основные задачи современной теории терминографии входит создание надежной типологии и классификации специальных словарей, инвентаризация терминографических параметров и описание существующих словарей, анализ влияния методической установки словаря на качество и особенности реализации словаря, исследование особенностей композиции специального словаря, изучение методов отбора и организации терминологической информации в пределах словаря, а также способов представления терминологических данных в ЭВМ.

Заметим, что последние годы отмечены активным развитием нового направления терминологических исследований, получившего название «когнитивного» (Л.М.Алексеева, Л.В.Ивина, Л.А.Манерко, К.Я.Авербух, Е.С.Кубрякова, В.З.Демьянков, Т.В.Кочеткова, М.Н.Кожина и др.). Суть когнитивного направления заключается в полипарадигмальном подходе к описанию термина, подразумевающем перекрестную интерпретацию одного и того же объекта несколькими дополняющими друг друга исследовательскими парадигмами. Данный подход помогает сформировать более полное и разностороннее представление о термине, поскольку учитывает как прототипическую категоризацию концептов, реализованную в «наивной» языковой картине мира, так и актуализацию термина как знака «интеллектуально зрелого» и ясно очерченного понятия в сфере специальной коммуникации³.

Благодаря новым тенденциям в развитии терминоведения и терминографии появились первые терминологические словари с комплексной парадигмой, которая допускает объединение лингвистической и разнородной экстралингвистической информации о термине в рамках одной словарной статьи. Стало возможным включение новых параметров в терминологические

Лейчик В.М., Шелов, С.Д. Российское терминоведение: опыт синтеза «старой» и «новой» парадигмы // Научно-техническая терминология: Научно-технический реферативный сборник. - М., 2004. — Вып. 1. - С. 45-48.

словари, что вызвало необходимость разработки новых средств лексикографического описания термина.

Впервые принципы построения терминологических словарей были разработаны и описаны в трудах А.С.Герда, который большое внимание уделял выбору источников, формированию словника, способам толкования значений и возможностям применения ЭВМ и т.д. На сегодняшний день работы А.С.Герда являются основополагающими в данной области исследования и использовались как руководство при создании описываемого в диссертации глоссария фитонимов.

В настоящее время в терминографии под терминологическим, или специальным, словарем принято понимать справочник, содержащий описание определенного пласта специальной лексики, наименований понятий и предметов специальной области знания, отрасли науки и техники⁴.

Объектом описания в специальных словарях, в том числе и в словарях-глоссариях, прежде всего, является термин. Под термином понимается «единица какого-либо конкретного естественного или искусственного языка (слово, словосочетание, аббревиатура, символ, сочетание слова и букв-символов, сочетание слова и цифр-символов), обладающая в результате особой сознательной коллективной договоренности специальным терминологическим значением, которое может быть выражено либо в словесной форме, либо в том или ином формализованном виде и достаточно точно и полно отражает основные, существенные на данном уровне развития науки признаки соответствующего понятия»⁵.

Фитотермин имеет ряд специфических особенностей, выделяющих его среди терминов в традиционном понимании. Он имеет международный (латинское название) и частный (названия в национальных языках) варианты.

4 Гринев С.В. Введение в терминологическую лексикографию. - М.: МГУ, 1986. - 98 с.

Герд А.С. Основы научно-технической лексикографии. - Л.: ЛГУ, 1986. -72 с.

Оба варианта считаются равноправными. Более того, существуют еще и диалектные названия растений. Их нельзя классифицировать как термины в силу их фольклорного характера, но они имеют полное право на членство в терминосистеме, поскольку их образное название, отражающее габитуальные признаки, лечебные свойства, биологический цикл и др., зачастую помогает понять мотив номинации того или иного растения. Поэтому терминологический массив глоссария фитонимов включает три вида наименований (научное, общепринятое, диалектное), чтобы удовлетворить интересы всех потенциальных пользователей словарем, а именно, преподавателей и студентов биологических факультетов, ботаников, геоботаников, специалистов, работающих с фитотерминами, лингвистов, переводчиков (адресат словаря).

В качестве собственно терминов в глоссарии рассматриваются латинские названия (критерий - однозначное, закрепленное обозначение специального научного понятия); русские общепринятые названия (критерии -биноминальность, порядок следования видового и родового компонента, использование в научной литературе, однозначность видового компонента). Что касается английских общепринятых наименований, то к терминам мы относим лишь слова, образованные путем заимствования, калькирования или перевода названий, бытующих в других языках в качестве терминов; остальные названия являются синонимами-дублетами по отношению к латинскому термину. Просторечные названия отнесены к разряду лексических диалектизмов.

При отборе единиц словника терминологического словаря деление термин - нетермин не играет решающей роли. Определяющим фактором является соотнесенность слова с тем или иным понятием в логико-понятийной системе, независимо от его стилистической окраски, сферы употребления и субъективного отношения к ним автора словаря. На этом основании в глоссарий вошли как фитотермины, так и их диалектные эквиваленты.

Источниками информации, сформировавшей базу данных глоссария, стали авторитетные ботанические справочники, атласы, словари, многочисленные определители растений, этимологические и переводные словари, учебники по ботанической латыни.

В зависимости от категории адресата глоссарий реализует несколько функций терминологического словаря: справочную (для пользователя, интересующегося ботанической информацией), переводную (для лингвистов), учебную (для студентов-ботаников, изучающих ботанический минимум), инвентаризационную (для специалистов, т.к. фиксирует научные, общепринятые, диалектные названия). Поэтому словарная статья глоссария содержит разноязычные эквиваленты, семантическую, стилистическую, этимологическую, хронологическую, фонетическую информацию, а также иллюстративный материал.

Целью автора было создать такой словарь, который бы не только презентовал лексику, но и помог бы пользователю уловить мотив того или иного названия, а значит, снять сложности в понимании и осознанном запоминании фитонимов.

Реализация такой идеи подразумевает полипарадигмальное описание лексического массива, поэтому глоссарий фитонимов интегрирует в себе признаки нескольких словарей: отраслевого терминологического (описываются единицы ботанической терминосистемы), толкового (дефиниция представляет собой морфологическое описание вида, даны варианты произношения английских и латинских названий), переводного (дается дословный перевод всем единицам словника на английском и латинском языках; английские и русские общепринятые названия видов представлены попарно), этимологического (дается этимологическая справка латинским терминам и общепринятым названиям), энциклопедического (включены данные о времени цветения, местообитании, хозяйственном применении, примечания, иллюстрации с изображениями видов, хронологическая справка),

инвентаризационного (систематизировано большое число эквивалентов латинского термина в английском и русском языках), электронного (глоссарий представлен в цифровом формате). Таким образом, создаваемый глоссарий фитонимов можно охарактеризовать как справочный, переводной, учебный, инвентаризационный, электронный.

Следующий после отбора лексического массива этап работы над лексикографическим описанием фитотерминов заключается в: 1) формулировке принципов организации данных; 2) определении структуры фрагментов словаря; 3) разработке средств лексикографического описания лексики.

Важной задачей современной терминографии является выработка единообразного подхода к лексикографическому описанию специальной лексики. Обилие информации должно целенаправленно работать на идею словаря и способствовать качественной семантизации описываемых единиц, специфика которых собственно и определяет парадигму словарной статьи. Поэтому необходимо тщательно продумывать композицию словаря, четко коррелировать ее с назначением словаря, внимательно подходить к выбору композиционных средств. Это определяет успех лексикографического произведения и степень эффективности его использования. Независимо от характера и объема представленной в словаре информации, он должен быть понятен, легок и удобен в использовании.

Гипертекстовое устройство электронного словаря заставляет переосмыслить традиционное понимание термина «композиция». В контексте словаря данного типа композицией можно было бы назвать его меню или пользовательский интерфейс. Но это лишь «внешнее» представление композиции, предстающее взору пользователя. На самом деле, пользователь может создавать свое собственное композиционное решение, активизируя информационные зоны словаря в соответствии с личным запросом. Тем не менее, наличие определенных композиционных компонентов является весьма существенным для стадии формирования электронного словаря. Так, для

описания структуры глоссария фитонимов мы обратились к традиционным терминам макрокомпозиция и микрокомпозиция. В макроструктуре отражены общая структура словаря, т.е. содержание и связь его частей, и вопросы определения характера лексических единиц, подлежащих включению в словарь. Микроструктура - это формат словарных статей и характер его заполнения.

Макроструктура электронного словаря в линейной последовательности преимущественно повторяет макроструктуру традиционного бумажного словаря: 1) предисловие; 2) правила пользования; 3) список используемых сокращений; 4) корпус; 5) грамматический очерк (часто с различными таблицами в качестве приложений); 6) различные списки (например, списки мер, наиболее распространенных фамилий, географических названий, источников)⁶.

Но если бумажный словарь подразумевает упорядоченность этих блоков по приведенному нами списку, то в электронном словаре, благодаря гипертекстовому устройству, каждый из них может быть активизирован в любой очередности в зависимости от желания пользователя. Иллюстрацией особенностей макроструктуры электронного глоссария фитонимов может служить описание алгоритма действий пользователя, отраженное в следующей таблице:

*действие*	*результат*
Вставьте диск в дисковод. В корневом каталоге диска запустите файл start.exe	На экране отразится процесс загрузки глоссария.
Подождите несколько секунд.	На экране появляется пользовательский интерфейс, отображающий список содержащихся в глоссарии видов растений в виде таблицы: 1 колонка: идентификационный номер; 2 колонка: латинское название; 3 колонка: общепринятое английское название; 4 колонка: общепринятое русское название каждого вида растения.
Щелкните мышкой на название интересующего растения в таблице.	В информационных полях появятся иллюстрация и словарная статья для данного вида.

Берков, В.П. Двуязычная лексикография. - СПб.: СПУ, 1996. - 248 стр.

Щелкните мышкой на заголовке колонки таблицы.	Список видов выстроится либо в порядке от А до Я или от A до Z (в зависимости от выбранной колонки), либо в обратном порядке от Я до А или от Z до A., что облегчит поиск нужного фитонима.
Щелкните мышкой на значок «вверх»/ «вниз» с правого края словарной статьи или таблицы.	Произойдет прокручивание соответственной части глоссария.
Щелкните мышкой на картинке.	Иллюстрация откроется в новом окне в увеличенном размере.
Щелкните мышкой на кнопке выбора языка.	Активизируется выбранный язык озвучивания.
Щелкните мышкой на значке ►.	Начнется звуковое воспроизведение текста.
Щелкните мышкой на значке ■.	Звуковое воспроизведение остановится.
Щелкните мышкой на кнопке «Информация»	Откроется окно статей, упорядоченных следующим образом: Предисловие: История возникновения и развития латинских названий, Общие принципы организации ботанической номенклатуры; Правила чтения и ударения латинского языка; Список источников.
Щелкните мышкой на кнопке «Помощь»	Откроется окно, содержащее инструкцию пользования глоссарием, список сокращений и специальных помет, используемых в глоссарии.
Щелкните мышкой на кнопке «О проекте»	Откроется окно, содержащее информацию о проекте, в рамках которого создан глоссарий.
Щелкните мышкой на значке «закрыть» в правом верхнем углу открывающихся окон.	Произойдет закрытие соответствующих окон.
Щелкните мышкой на значке «свернуть», «развернуть» или «закрыть» в правом верхнем углу интерфейса глоссария.	Произойдет выбранное действие соответственно: сворачивание интерфейса; разворот интерфейса на весь экран; закрытие программы.

Для электронного словаря степень разработанности вводной части (в глоссарии электронная кнопка «Помощь») имеет особое значение, поскольку именно в ней толкуется метаязык словаря, незнание которого усложняет работу пользователя и делает ее неэффективной.

Микроструктура глоссария. Электронный словарь повторяет структуру словарной статьи своего «бумажного» аналога. Но взаимоотношения между квантами словарной статьи не являются линейными. Структурирование в электронном словаре подчиняется законам гипертекста. Словарная статья имеет

четкую логическую структуру с иерархическими связями между элементами. Каждая информационная категория занимает здесь строго фиксированное место - так называемую «зону»⁷. Пользователь, проявляя интерес к той или иной информации, запрашивает определенный параметр и получает доступ к отдельным фрагментам статьи. В соответствии с запросом активизируется лишь отдельно взятая зона, поэтому нет необходимости просматривать всю статью. Другими словами, электронный словарь берет на себя функцию вычленения необходимой информации и ее преобразования в наиболее удобную для потребителя форму. Следовательно, создатели электронного словаря могут предусмотреть довольно большое количество словарных входов, позволяющее пользователю легко и быстро получать любую необходимую ему информацию. Глоссарий фитонимов обеспечивает четырехканальный вход в словарную статью по единицам на латинском, или английском, или русском языках, а также по идентификационному номеру (перечень растений в соответствии с научным систематическим порядком), вынесенным в отдельную таблицу, формирующую зону заголовочного слова. При этом единицы каждого языка могут быть упорядочены по алфавиту для облегчения поиска известного пользователю варианта названия. Пользователь, зная фитоним хотя бы на одном из трех языков словаря или его положение в иерархии растений, может обеспечить вход в словарную статью.

Возможности книжного словаря, касающиеся количества входов в словарь, ограничены. Так, абсолютное большинство терминологических словарей использует алфавитный принцип организации словарного материала, и это обеспечивает единственный вариант входа в словарь. Поскольку внутренняя структура электронного словаря невидима пользователю, она может быть совсем не алфавитной, пользователь видит лишь конечный результат - не обязательно считанную, а скорее всего синтезированную в

Убин И.И. Автоматический словарь как средство автоматизации лексикографических работ // Теория и практика научно-технической лексикографии: Сборник статей. - М.: Русский язык, 1988. — С. 234-240.

момент ответа на запрос словарную статью8 . Поэтому в компьютерной лексикографии становятся малосущественными традиционные проблемы алфавитного расположения словарных статей.

В глоссарии все информационные блоки, заложенные в словарную статью, самодостаточны, но, в то же время, могут функционировать в качестве ценного дополнения по отношению друг к другу. Поэтому, учитывая специфику описываемой лексики, самым рациональным способом ее семантизации представляется одновременное появление всех зон словарной статьи на экране, чтобы пользователь имел целостную картину об интересующем его термине и мог соотносить диалектное название и морфологическое описание или названия в разных языках и т.д. Иногда фитотермин становится понятным только в том случае, если пользователь имеет возможность сопоставить его с иноязычным эквивалентом или взглянуть на соответствующую ему графическую иллюстрацию.

В словарной статье глоссария лингвистическая и экстралингвистическая информация о термине разделена на 8 зон. Каждая зона имеет свои правила заполнения (См. распечатку словарной статьи электронного глоссария на стр. 20-21).

Зона 1 - зона заголовочного слова Зона 2 - зона идентификационного номера (ID) Зона 3 - зона латинского термина (Латинский язык) Зона 4 - зона английского переводного эквивалента (Английский язык) Зона 5 - зона русского переводного эквивалента (Русский язык) Зона 6 - зона вербального определения (Ботаническое описание и

примечания) Зона 7 - зона невербального определения (Иллюстративный материал)

Андрющенко В.М. Автоматизация в лексикографии. Современное состояние и новые возможности // Советская лексикография. - М.: Русский язык, 1988. - С.201-224.

Зона 8 - зона фонетической справки (Звук).

Ключевой зоной словарной статьи является зона заголовка (Зона 1), по которой осуществляется вход в словарную статью, производится ее формирование и поиск. В качестве заголовка в глоссарии фитонимов выступает либо латинское, либо общепринятое английское или русское название.

Зона 2 (ID) ранжирует все виды растений в соответствии с научным систематическим порядком, в котором таксоны растений располагаются в специализированной научно-ботанической литературе. Такой порядок имеет значение для специалистов-ботаников. Он сохранен по умолчанию.

Зона 3 Латинский язык содержит название фитонима на латинском языке, перевод и этимологию родового и видового названий. Функция озвучивания активизируется при помощи значка ►после выбора электронной кнопки «латинский язык».

Зона 4 Английский язык содержит один, иногда два эквивалента латинского названия на английском языке общеизвестных и принятых в научно-популярной литературе, этимологию этих эквивалентов (в тех случаях, где ее удалось обнаружить), перевод, время появления названия в лексиконе и список диалектных названий (local names) c переводом. Все английские названия озвучены носителем языка. Значок ► поможет пользователю активизировать эту функцию. Предварительно необходимо выбрать электронную кнопку «английский язык». Наличие перевода привлекает внимание к иноязычному материалу, делает его понятным и помогает запоминанию. Значком * помечена дата появления общепринятого названия в национальном языке.

Зона 5 Русский язык содержит русскоязычный эквивалент (иногда два), его этимологию (если она вскрыта), список народных названий с указанием источника информации. Многие примеры, приведенные в словаре В.И.Даля, сохраняют в написании букву «Ъ». В глоссарии все подобные случаи сохранены без изменений. Во избежание ошибок при произношении, некоторые

названия содержат просодическую информацию (знак ударения), зафиксированную словарями. Например, Даль: свирепа, песúка, клячъ. Во всех остальных случаях пользователю придется полагаться на собственную интуицию.

Зона 6 Ботаническое описание и примечания следует рассматривать как семантическое описание фитотермина в глоссарии. В этом блоке содержатся информация о морфологии растения, указание на время цветения и местообитание, данные о хозяйственном применении растения, примечания об особенностях данного вида и указание на семейство.

Зона 7 Иллюстративный материал в большинстве случаев наполнен несколькими картинками растения, что дает наглядный пример всех его частей: цветов, листьев, корней, семян и т.д. Щелчком мышки возможно увеличить размер цветных и монохромных картинок. Иллюстративный материал подобран так, чтобы не нарушить авторские права создателей специальной литературы. Иллюстраций были взяты из ботанических справочников, датированных 19 веком, а также отсканированы фотографии и экземпляры гербария из личных архивов сотрудников биологического факультета ТюмГУ.

Зона 8 Звук содержит звуковой вариант английских и латинских названий, поскольку при презентации новой лексики всегда важно обеспечить пользователя инструментом, позволяющим правильно воспроизводить единицы языка так, как это делают его носители, то есть аудиосредствами или транскрипцией.

Для оптимизации передачи информации в зонах словарной статьи разработан набор средств лексикографического описания, учитывающий специфичность лексического массива, авторскую установку глоссария и возможности цифрового носителя: латинский термин, переводной эквивалент, родовидовое определение, научная дефиниция, дословный перевод иноязычных эквивалентов, речевые синонимы, энциклопедическая справка,

этимологическая справка, хронологическая справка, фонетическая справка, графические иллюстрации, гиперссылка.

Глоссарий представляет собой программную оболочку, созданную с использованием технологии Macromedia Flash, позволяющей оперировать изображениями и текстовой информацией. Программа является автономной и не требует инсталляции. Текстовая информация представлена в виде отдельных фрагментов гипертекста, и, благодаря этому, содержание списка фитонимов можно с легкостью редактировать и дополнять. При создании данного приложения использовались самые современные технологии и программные продукты (Macromedia Flash и Dreamweaver FX, Adobe PhotoShop CS, HTML и CSS).

Данный программный продукт был протестирован на платформах Windows (98 и старше).

Диссертационное исследование фактически доказывает, что на сегодняшний день электронный глоссарий является оптимальным способом лексикографического описания термина, поскольку электронный глоссарий, с одной стороны, соответствует принципам построения классического терминологического словаря, с другой стороны, макро- и микроструктура (композиционные параметры) электронного глоссария определяются возможностями электронной оболочки и строятся по законам гипертекста. Гипертекстовая организация обеспечивает неограниченный объем словарной статьи и электронную скорость поиска. Электронный глоссарий способен реализовать любой набор средств семантизации, задаваемый спецификой описываемой лексики. Кроме того, цифровой формат предоставляет ряд технических возможностей для эффективной оптимизации макро- и микроструктурных параметров словаря, в том числе средств лексикографического описания, позволяет регулярно обновлять информацию и вносить необходимые корректировки. Глоссарий становится доступен каждому, кто в нем заинтересован, поскольку информацию с диска можно

инсталлировать в любой компьютер. В перспективе, возможно добавить в словарные статьи глоссария материал на других языках.

Благодаря использованию компьютерных технологий, решается проблема компактности и долговечности словаря.

Термины, как никакой другой пласт лексики, позволяют применять автоматизацию, поскольку они образуют довольно четкие по семантике группы слов, которые делятся на большое количество конкретных видов. Все это дает возможность заранее задать определенную модель из средств лексикографического описания терминов данного типа, что и было сделано в работе. Итогом исследования стал готовый программный продукт, для которого был разработан набор средств лексикографического описания фитонимической лексики, выбраны адекватная им композиция словаря и электронная оболочка, способная реализовать композиционные параметры как в линейной последовательности, так и в гипертекстовом пространстве. Полипарадигмальный анализ единиц описания значительно расширил рамки словарной статьи, объединив в ней разноуровневую информацию, а цифровой формат значительно облегчил и ускорил ее поиск, а также решил проблему объема словаря.

Полученный программный продукт можно использовать при создании аналогичных глоссариев для других терминологических систем. Глоссарий фитонимов может стать начальным звеном при подготовке электронной биологической энциклопедии.

Основные положения работы отражены в следующих публикациях:

1. Сивакова Н.А. Слово - хранитель экстралингвистической информации // Проблемы лингвистики и методики преподавания иностранных языков: Материалы ежегодной научной конференции, Тюмень, 25 октября 2001г. - Тюмень: ТюмГУ, 2002. - С. 66.

Реферируемая диссертация посвящена сопоставительному исследованию прагматических аспектов перевода метонимий в поэтическом дискурсе на материале переводов поэтических произведений А.С. Пушкина на английский язык.

Перевод является одной из древнейших отраслей лингвистики, интерес к которой не угасает и поныне. Поэтический перевод - одна из наиболее загадочных разновидностей перевода. Поскольку переводческая деятельность практикуется с незапамятных времён, с тех же самых пор предпринимались попытки её изучения и описания. Новые тенденции несут новые подходы, новые точки зрения.

Прагматика появилась в 60 - 70-е годы двадцатого века. Своим присхож-дением она обязана интенсивно развивающейся со второй половины ХХ века теории знака. Были разработаны новые учения и теории, на базе которых были пересмотрены и такие механизмы речи, как метонимия и метафора. Причем метафоре уделялось существенно больше внимания, метонимия же, как более глубинный механизм речи и, в рамках новых учений, мышления, до недавнего времени, была освещена в меньшей степени.

Актуальность сопоставительного исследования в поэтическом дискурсе продиктована следующими моментами:

Поэтический перевод является одним из наименее изученных и наиболее неоднозначных направлений современного переводоведения. На данный момент не существует регламентированных правил и единого мнения по поводу того, как следует правильно переводить поэзию.

Актуальность и постоянный прогресс в разработке теории концептуальной метонимии.

Значимость сопоставительного исследования вариантов перевода стихотворений А.С. Пушкина определяется возможностью выявить зависимость адекватности и эквивалентности перевода от передачи прагматического эффекта, содержащегося в метонимиях текста.

Объектом исследования в настоящей диссертации стало такое языковое явление, как метонимия, в рамках прагматики поэтического перевода.

В качестве предмета исследования рассматриваются закономерности перевода метонимий в поэтических текстах и их адекватного или неадекватного отражения на прагматике перевода поэтических произведений А.С. Пушкина на английский язык.

Материалом для исследования послужили стихотворения А.С. Пушкина и варианты их переводов. Всего проанализировано свыше 120 поэтических произведений, имеющих зачастую не по одному варианту перевода, из которых было выбрано пять, имеющих по три варианта перевода на английский язык. Для исследуемых текстов оригинала и вариантов перевода характерно высокое содержание метонимии, связанное с особенностями творческой манеры А.С. Пушкина.

Целью настоящей диссертации является выявление степени влияния метонимии на прагматику оригинала и на эквивалентность и адекватность перевода.

Постановка данной цели вызывает необходимость решения следующих задач:

- уточнение теоретических основ и методов исследования поэтической ме
тонимии и метонимизации поэтического дискурса;

- выявление и сопоставительное описание метонимий в текстах;

- выявление влияния метонимии на прагматику оригинала и эквивалент
ность и адекватность перевода.

Методология настоящего исследования сложилась под воздействием теории метафорического моделирования, возникшей в Америке (М. Блэк, Д. Дэвидсон, Дж. Лакофф), и успешно развиваемой отечественными () и зарубежными (А. Барселона, Руиз де Мендоза и др.) филологами. Представленная работа также опирается на идеи и понятия, разработанные в рамках отечественной теории переводоведения (А. Паршин, А.В. Фёдоров, М.Л. Лозинский и др.), и прочие достижения лингвистики, связанные с изучением прагматики дискурса (Т. ван Дейк, Н.Д. Арутюнова).

Многоаспектное изучение проблемы обусловило выбор разнообразных методов исследования. В работе применяются следующие методы: контекстуальный анализ, сопоставительный анализ с учетом лингвокультурной парадигмы и национальных особенностей соответствующих языков и культур, пара-метровый метод, метод показателей и метод прагматической парадигмы, разработанный нами на базе изученного теоретического материала.

Теоретическая значимость диссертации заключается в исследовании прагматики перевода метонимии в поэтических текстах, в выявлении взаимосвязи между метонимией и прагматикой, а также в развитии методики определения адекватности передачи метонимизации поэтического дискурса при переводе. Материалы диссертации могут быть использованы в дальнейших теоретических исследованиях по проблемам общей теории перевода, а также при сопоставительном исследовании лингвокультурных особенностей восприятия разнонациональных адресатов.

Научная новизна диссертации заключается в сопоставительном комплексном описании метонимий, актуализированных в поэтических произведениях А.С. Пушкина. В работе выявлены метонимии, свидетельствующие о метонимизации поэтического дискурса, а также проведен анализ.

Практическая значимость исследования связана с возможностями использования ее материалов в двуязычной практике, в практике преподавания иностранного языка, при подготовке специалистов по теории перевода и переводоведения.

Апробация материалов исследования. Основные положения диссертации обсуждались на заседаниях кафедры английского языка ФРГФ и кафедры иностранных языков ФИиПН Тюменского государственного университета. Материалы диссертационного исследования частично использовались в практике преподавания курса английского языка студентам.

Основные теоретические положения излагались автором на региональных и общероссийских конференциях в г. Тюмени, г. Челябинске и на международной научной конференции в г. Альби (Франция). По теме диссертации автором

опубликованы 5 работ. Диссертация обсуждалась на заседании кафедры английского языка факультета романо-германской филологии Тюменского государственного университета.

Основные положения, выносимые на защиту:

1) При переводе метонимии без учёта её прагматической роли происходит ис
кажение смысла, что приводит к неадекватности перевода;

2) Перевод с высоким коэффициентом точности не всегда является прагматиче
ски адекватным;

3) Достоверная передача метонимии в поэзии А.С.Пушкина обеспечивается пе
редачей ключевых слов и выражений с исходного языка на переводящий.

Композиция диссертации определяется ее задачами и отражает основные этапы и логику развития исследования. Диссертация состоит из введения, двух частей, заключения и библиографического раздела.

В первых трёх главах диссертации характеризуются особенности поэтического перевода и поэтической речи, даётся обзор основ прагматики, рассматриваются понятия метонимии и метафоры и различные подходы к теории метафоры и метонимии.

В четвёртой главе описывается значимость творчества А.С. Пушкина для русской литературы и обосновывается выбор его произведений в качестве материала исследования, а также произведен сопоставительный анализ оригиналов и трёх вариантов перевода для каждого на предмет адекватной передачи метонимий, от которой зависит прагматическая адекватность перевода.

В заключении делаются основные выводы по проведенному исследованию, намечаются перспективы дальнейшего сопоставительного исследования перевода метонимии в поэтических текстах и иследования зависимости адекватности перевода от пола переводчика.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

В первой главе первой части речь идёт о поэтическом переводе как о подразделе перевода литературного, являющегося в свою очередь частью общей теории перевода. Перевод - область достаточно исследованная, и вместе тем -безграничное поле деятельности для исследователя. Перевод изучался многими отечественными и зарубежными лингвистами, такими, как И.С. Алексеева, Х. Брано, Г.Р. Гачечиладзе, С. Гончаренко, Вяч. Иванов, И.А. Кашкин, В.Н. Комиссаров, В.В. Коптилов, М.Л. Лозинский, Э. Озерс, А. Паршин, А. Попович, А. Сандауэр, А.В. Фёдоров и др.

Поэтический перевод отличается от перевода прозы только материалом -особо организованным поэтическим текстом, построенным в соответствии с рядом присущих поэзии признаков: рифмой, ритмом, размером и др., причём вышеперечисленные признаки существенно ограничивают свободу переводчика, помещая его в жёсткие рамки зачастую весьма специфичного слога. Помимо внешних формально-структурных признаков, следует учитывать наличие фак-туального, фонового, прагматического уровней информации, которые также должны быть переданы, при этом неизбежна утрата некоторых элементов и появление новых.

Существует тесная взаимная связь между адекватностью и эквивалентностью. Адекватность перевода напрямую зависит от сохранения прагматики оригинала. Лексическая точность способствует сохранению прагматики.

В целом же, схема отношений между адекватностью и эквивалентностью могла бы выглядеть следующим образом:

Как мы видим, оба эти понятия являются синонимами, когда речь идёт о прагматическом аспекте, или эффекте, производимом на адресата.

Из всего многообразия проблем, связанных с анализом отношений между оригиналом и переводом, в нашей работе рассматриваются следующие: прагматика поэтического текста и её отражение в переводе, отношения между метонимией и прагматическим аспектом, выяснение зависимости передачи прагматики поэтического текста от передачи метонимии.

При характеристике прагматики художественных текстов необходимо различать, с одной стороны, прагматику лексем и предложений, а с другой -прагматику текста, в нашем случае - прагматику стихотворных текстов, сравнительно небольших по своему объёму.

Прагматика текста образуется сочетанием прагматических значений, свойственных языковым единицам, входящим в состав данного текста. Но прагматика текста зависит также и от того, как сочетаются между собой прагматические значения разных языковых единиц данного текста и как они соотносятся с контекстом, с пресуппозицией.

Прагматика,как и семантика, многозначна независимо от того, на какой лингвистической базе она возникла - лексемы, предложения или текста. Поэтому в разных переводах один и тот же материал получает разное воплощение.

Прагматика изучает отношение знаков к тем, кто ими пользуется, центральными категориями современной прагматики являются категории субъекта и адресата, причём субъект пользуется информацией о системе знаний адресата, чтобы вызвать у последнего ту или иную реакцию при порождении речевого акта, основными чертами которого являются: намеренность, целеустремлённость и конвенциальность. Художественный текст можно сравнить с речевым актом; но функции адресата повседневной речи и адресата художественного произведения не совпадают. Способность текста производить прагматическое воздействие на адресата называется прагматическим аспектом, и, если прагматический аспект передан при переводе, текст считается прагматически адекватным.

Из рассмотренных нами положений мы считаем возможным выделить следующие постулаты для определения прагматических аспектов перевода метонимии: А) существование пропозиции как акта говорения;

Б) существование категории субъекта и адресата;

В) наличие тождественности между речевым актом и художественным текстом; Г) намеренность, целеустремлённость и конвенциальность речевого акта; Д) сознательное или подсознательное изменение референта переводчиком; Е) адекватность перевода зависит от передачи прагматического аспекта.

В главе третьей первой части метонимия рассматривается как языковое явление, в соответствии с различными теориями.

Метонимия - троп или механизм речи, состоящий в регулярном или окказиональном переносе имени с одного класса объектов или единичного объекта на другой класс или отдельный предмет, ассоциируемый с данным по смежности, сопредельности, вовлечённости в одну ситуацию.

Основой метонимии могут служить пространственные, событийные, понятийные, синтагматические и логические отношения между различными категориями, принадлежащими действительности и её отражению в человеческом сознании, закреплённому значениями слов, - между предметами, лицами, действиями, процессами, явлениями, социальными институтами и событиями, местом, временем и т.п.

Поскольку авторы утверждают, что метонимия - механизм речи, её движущая сила, основанная на игре ассоциаций, связывающей, как правило, два объекта, вернее, их значения, можно сказать, что такой механизм имеет огромный потенциал порождения ассоциаций, межобъектных связей, образованных по присущим этому механизму законам и правилам. Следовательно, метонимией можно назвать не только механизм речи, но и результат его работы.

По продуктивности метонимия уступает только метафоре (от греч. metaphora - перенос) - тропу или механизму речи, состоящему в употреблении слова, обозначающего некоторый класс предметов, явлений и т. п. для характе-ризации или наименования объекта, входящего в другой класс, либо наименования другого класса объектов, аналогичного данному в каком-либо отношении. В расширенном смысле термин «метафора» применяется к любым видам употребления слов в непрямом значении

Крупным событием в конце ХХ века стало оформление когнитивной лингвистики в самостоятельную дисциплину, получившую впоследствии большое распространение, как в нашей стране, так и за рубежом (Дж. Лакофф, Ф. Джонсон, Н.Д. Арутюнова, Е.С. Кубрякова, Е.В. Рахилина, Т.Г. Скребцова). Когнитивная лингвистика является одним из направлений в рамках дисциплин когнитивного цикла, в основе которой лежит переход к глубинному знанию, базирующийся на изучении предметно-познавательной деятельности людей, процессов восприятия, мышления, репрезентированных и систематизированных определенным образом в нашем сознании (ментальных структурах).

В рамках когнитивной лингвистики язык рассматривается как общий когнитивный механизм, когнитивная составляющая той инфраструктуры мозга, которая отвечает за языковые проявления человеческого мышления. Именно язык открывает доступ к ненаблюдаемому когнитивному миру человека, структурам его сознания. Иными словами, когнитивная лингвистика ставит в центр внимания те аспекты структуры и функционирования языка, которые связаны с

усвоением, обработкой, организацией, хранением и использованием человеком знаний об окружающем мире.

Одной из ключевых в когнитивной лингвистике является проблема классификации и категоризации окружающей действительности посредством языка, причем систематизация познавательного процесса должна максимально отражать реально существующие связи и закономерности материального мира в тесной связи с бытием человека, т. е. представлять всю совокупность его социальных, биологических, психических характеристик в деятельностном аспекте. Немаловажным является и то, что язык отражает не сам мир, а когнитивную деятельность человека в нем, классифицирует его опыт. Когнитивистика, расширяя границы лингвистического описания, постулирует непосредственное участие слова в создании и разработке мысли, на которое ложится основная нагрузка упорядочивания элементов окружающей действительности.

В процессе получения и осмысления нового знания, человек выходит за рамки того, что опосредовано его опытом, прибегает к языку образов. Одним из главных средств, с помощью которых происходит концептуализация окружающей действительности, является метафора. Несмотря на многовековую историю изучения метафоры, данное явление продолжает вызывать споры, т. к. не существует однозначной оценки его статуса в системе языка. В основе данного диссертационного исследования лежит подход к пониманию метафоры с позиций когнитивной лингвистики, трактующий ее как когнитивный процесс, ментальную операцию, формирующую новые понятия, без которой невозможна концептуализация бытия человека.

Отправной точкой в изучении метафоры, положившей начало автономному направлению внутри когнитивной лингвистики, стала книга Дж. Лакоффа и М. Джонсона "Metaphors We Live by" («Метафоры, которыми мы живем»), изданная в 1980 году. Русский перевод этой монографии появился в 1990 году.

В когнитивной лингвистике метафора и метонимия не считаются тропами образного языка, но когнитивными механизмами, используемыми для логических операций и суждения о мире и его понимания. Такие когнитивные операции осуществляются посредством концептуальных переносов знания из понятийного поля источника в понятийное поле цели и существенны для формирования и понимания концепта.

Вразрез с общепринятой теорией, Спербер (Sperber) и Уилсон (Wilson) [цит. по Руиз де Мендоза, Перез Эрнандес, 2001: 24] заявляют, что некоторые случаи, обычно считаемые импликатурами, на самом деле случаи эксплицитного значения, которые они называют экспликатурами. Умозаключение эксплицитно, если оно является развитием логической формы, закодированной в высказывании. Логическая форма, в свою очередь «хорошо составленная формула, структурированный набор составляющих, который подвергается формальным логическим операциям, обусловленным его структурой» (a well-formed formula, a structured set of components, which undergoes formal logical operations determined by its structure [Sperber&Wilson 1995: 72]). Когда логическая форма семантически завершена и потому способна быть истиной или ложью, она становится пропозицией. Незавершённые логические формы хранятся в понятий-

ной памяти как предположительные схемы (assumption schemas), которые могут быть завершены исходя из контекстуальной информации. Поскольку такая процедура - логическая операция (что превосходит обычное декодирование), изучение того, как логическая форма высказывания становится экспликатурой, - задача прагматики.

Как уже говорилось, в рамках когнитивной лингвистики метонимия рассматривается как общепринятый концептуальный перенос в пределах одной и той же понятийной области. Например:

a) Наполеон проиграл при Ватерлоо.

b) Слышали, Терминатор попал в аварию и повредил спину.

В первом примере не собственно Наполеон, но армия под его командованием потерпела поражение. Во втором примере не фантастический персонаж Терминатор, а актер Арнольд Шварценеггер, повредил спину. В первом случае метонимия позволяет избежать пространного описания, которое было бы сложнее обработать; метонимия также позволяет подчеркнуть роль, сыгранную Наполеоном в данном поражении. Вся эта информация - часть экспликатуры, образованной посредством метонимического переноса, потому что тот факт, что Наполеон организовал армию, с которой он завоевал Бельгию, но был позже разгромлен англичанами при Ватерлоо, является частью нашего знания.

Во втором случае метонимия заменяет длинное пояснение «Арнольд Шварценеггер, актер, сыгравший Терминатора». Несмотря на схожесть метонимического переноса в обоих примерах, метонимии различаются по двум причинам.

Во-первых, первый пример содержит метонимию, в которой область цели (армия) является частью области источника (Наполеон), в то время как в метонимии второго примера источник (Терминатор) является частью цели (Арнольд Шварценеггер, актер). Случаи употребления метонимии, аналогичные первому примеру, можно назвать метонимиями «цель в источнике», с другой стороны, второй пример демонстрирует нам метонимию «источник в цели». Следует добавить, что области, будь то источник или цель, являющиеся областями переноса, называются матричными областями, либо областями-матрицами (matrix domains). Когда же обе области одинаково доступны для внутреннего переноса, область-матрицу выделяют по ряду принципов (human over non-human; container over content; controlling over controlled).

Во-вторых, разница между двумя типами отношений «область-часть» имеет коммуникативные последствия, выраженные в образованных от них экс-пликатурах. Так, метонимии наподобие метонимии из первого примера позволяют говорящему сосредоточить внимание на области источника как наиболее релевантной, избегая при этом неэкономичного описания. С другой стороны, метонимии как во втором примере позволяют говорящему выдвинуть на первый план когнитивно более важную часть области-матрицы, с соответствующим логическим эффектом. Так, часть нашего знания о Терминаторе (его сверхъестественной силе и прочности) делает утверждение довольно шокирующим в плане информации, которое оно содержит. Не только грустно, но и иронично, что «стальной человек» повредил спину.

Следствием того, что в метонимиях существует отношение «область-часть», является наличие только переноса с одним соответствием (one-correspondence mapping). Такое отношение обеспечивает только два вида концептуальных операций: выделение части источника (первый пример) и распространение источника в более широкую концептуальную структуру. Имея лишь одно соответствие, метонимии позволяют образовывать только одну эксплика-туру.

Тем не менее, иногда метонимические переносы имеют более сложную структуру:

a) Я люблю Пикассо (I love Picasso.).

b) У меня Пикассо в зале (I have a Picasso in a living room.).

c) Представляете, он использует Пикассо в качестве книгодержателя (Can
you imagine? He is using Picasso as a bookend.).

На первый взгляд, Пикассо из а) замещает «Полотно работы Пикассо», но, как и в примере про Наполеона, концептуальная структура области-матрицы «Пикассо» некоторым образом присутствует в экспликатуре, образованной метонимическим переносом. Следовательно, пример а) сообщает не только то, что говорящему очень нравятся работы Пикассо, но также что для этого существует какая-то причина, которую нам предстоит найти в нашем знании о Пикассо (например, говорящий может быть поражён стилем Пикассо, его владением цветом и т.д.). Несколько иная ситуация в примере b). Здесь Пикассо замещает «отдельный образец своего творчества». То есть, «У меня есть Пикассо» можно перефразировать как «У меня есть некое полотно Пикассо». Чтобы прийти к этому значению, нам требуется двойная метонимическая операция от Пикассо до его работ и от его работ до какого-то отдельного (уникального) полотна.

Ситуация представлена на Рисунке 1.

Рисунок 1. Двойная метонимия: автор вместо работы вместо (уникального) образца.

Пример b) представляет две операции выделения и две области-матрицы. Таким образом, некая информация о Пикассо, также как и информация о его работах привносится в интерпретационный процесс, отсекая все иные смыслы,

не связанные с его творчеством. Пример b) противопоставляется примеру с), где Пикассо может проецироваться, к примеру, на небольшой бюст или статуэтку, изображающую самого Пикассо, как результат одиночного метонимического переноса. Следует также отметить различие интерпретаций на уровне грамматики: наличие и отсутствие неопределённого артикля.

Другая форма двойного метонимического переноса иллюстрируется следующим примером:

Пушкин стоит на верхней полке.

В этом предложении Пушкин замещает книгу или книги, содержащие его произведения. С другой стороны, это может быть и бюст, и статуэтка А.С. Пушкина. Если вторая интерпретация предполагает только один метонимический сдвиг, то первая подразумевает двойной метонимический перенос в форме «автор вместо работы вместо (не уникального) образца». Такая форма двойного метонимического переноса отражена на Рисунке 2.

Рисунок 2. Двойная метонимия: автор вместо работы вместо (не уникального) образца.

Такой перенос содержит одну операцию выделения и две области-матрицы, одна из которых задействует концептуальное расширение. При первом переносе с Пушкина на его произведения импортируется соответствующая структура из нашего знания об А.С. Пушкине (манера его письма, выбор тем и т.д.). Однако, наличие второго переноса со сдвигом в области-матрице нейтрализует коммуникативный импорт предыдущей операции. Второй перенос с произведений Пушкина на формат, в котором они представлены (обычно одна или несколько книг), позволяет нам идентифицировать референта более экономным способом, в то же время сохраняя концептуальную релевантность источника таким образом, что содержание материальной формы (скорее книги, чем какого-либо ещё информационного носителя) не только важно, но и превалирует.

Понятие концептуального взаимодействия между метафорой и метонимией было разработано Луи Гусенсом [Goossens 1990]. В широком смысле, он выделяет три типа взаимодействия: метафора из метонимии, метонимия в рамках метафоры и метафора в рамках метонимии.

Первый тип концептуального взаимодействия иллюстрируется образным использованием глагола «аплодировать», означающее «активно выражать согласие с человеком, идеей и т.д.»:

Этим переменам будут аплодировать (These changes will be applauded).

Интерпретация примера выделяет метонимический перенос с глагола «аплодировать» на «выражать согласие посредством (действительных) аплодисментов. Такое метонимическое расширение значения глагола «аплодировать» для выражения согласия может впоследствии быть использовано в случаях, когда действительные аплодисменты отсутствуют.

Второй тип взаимодействия, метонимия в рамках метафоры, проиллюстрирована следующим примером:

Я бы скорее прикусил язык (I could bite my tongue).

Пример содержит метонимический перенос с «языка» на способность говорить в целом. Образное действие прикусывания чьего-либо языка проецируется на действительное лингвистическое действие лишение кого-либо способности говорить.

Примером третьего типа взаимодействия послужит следующее выражение:

Встать на задние лапы (Get up on one's hind legs).

В интерпретации автора едва ли говорится о человеке, который поднимается на ноги и выступает перед аудиторией; добавление термина «задние (hind)» вынуждает пересмотреть интерпретацию и увидеть поднимающееся на задние лапы животное, что требует от него значительно больших усилий.

Однако, Руиз де Мендоза и Перез Эрнандес [Руиз де Мендоза, Перез Эр-нандес 2001: 41] рассматривают первые два примера концептуальных взаимодействий Гуссенса как метонимические расширения метафорического источника. Разница лишь в том, что аплодисменты как знак согласия необязательно образное действие, в то время как прикусить язык, чтобы воздержаться от говорения имеет большую степень образности (человеку необязательно прикусывать язык, чтобы не проговориться). Так или иначе, разница лишь в степени образности, что не влияет на природу когнитивного взаимодействия.

Рисунки 3 и 4 позволят понять суть вышеописанной операции.

Третий пример Гуссенса - метафора в рамках метонимии - также подвергается сомнению. Без сомнения, удаление метафорически интерпретируемого элемента «задние» лишает высказывание смысла. Однако же, «встать на задние лапы/ноги» в целом рисует нам четвероногое, например, лошадь, вставшую на дыбы (возможно, напуганную), чтобы атаковать. Данная сцена переносится на ситуацию-цель, в которой человек встаёт на ноги, решив выступить публично. Поскольку лингвистическое выражение подчеркивает концептуальный материал, необходимый для создания понятийной области источника данной метафоры, не следует рассматривать когнитивную операцию как одно из метонимических развитий метафорического источника, как в предыдущих двух случаях. Ситуация будет отображена на рисунке 5.

Три вышеуказанных примера иллюстрируют только один вид взаимодействий - метонимическое развитие метафорического источника. Существуют и другие виды взаимодействий, однако мы не будем на них останавливаться, так как данные примеры необходимы нам для последующего описания полученного нами метода прагматической парадигмы.

В заключение необходимо заметить, что в любом случае взаимодействия метонимия играет второстепенную роль, поскольку процесс взаимодействия проходит на метафорической основе.

Модели прагматического анализа, пример которого мы можем найти у Руиза де Мендозы, выглядят и являются весьма убедительными. Однако, попытавшись самостоятельно построить подобные модели применительно к поэтическому тексту, мы пришли к выводу, что данный метод:

1) пригоден лишь для рассмотрения отдельных фраз;

2) ввиду узости применения нуждается в переработке и адаптации к конкрет
ному произведению;

3) нуждается в новом названии, которое отражало бы его новую суть: сочета
ние анализа концептуальных метонимий, метафор и их сращений, интерпре
тации текста, установления причинно-следственных связей и развития сю
жетных линий.

В обновлённом виде анализ можно представить как своеобразную блок-схему, отображающую развитие сюжета посредством метонимических и метафорических переносов, а также их сращений.

Сразу же условимся, что горизонтальное расположение "источник" -"цель" будет обозначать метафору, а вертикальное - метонимию. Также, чтобы не усложнять структуру анализа, будем рассматривать синекдоху (метонимия наоборот) как подвид метонимии. Семантическое поле будет обозначаться овалом, объекты, принадлежащие одновременно двум полям - одно/двусторонней объёмной стрелкой. Для проверки текста на адекватность передачи метонимии необходимо заменить русские словосочетания и слова, содержащие, по нашему мнению, метонимии, на английские аналоги. Степень полноты сохранения взаимных внутритекстовых связей будет являться показателем адекватности.

Осуществляя анализ, мы вынуждены были перечеркнуть нереализованные компоненты оригинала, избыточную информацию, не соответствующую действительности, и выделить пунктиром избыточную, но не искажающую смысл, информацию.

Рассмотрим стихотворение «Арион», которое само по себе является фигурой речи, распознать которую сумеет лишь читатель, знающий предысторию данного произведения. Стихотворение было написано 16 июля 1827 г. и увидело свет 30 июля 1830 г. в № 43 «Литературной газеты». Пушкин далеко отступил от традиционной формы мифа об Арионе, чудесно спасённом дельфином. Имя Ариона понадобилось ему, чтобы прикрыть истинный смысл стихотворения, рисующего судьбу друзей-декабристов и самого поэта. Если не знать этого, создаётся впечатление, что речь идёт о персонаже, способном приспосо-

биться к любым жизненным условиям, который сумеет не пропасть в любой ситуации.

Таблица 1.

Arion A lot of us were on the bark: Some framed a sail for windy weather, The others strongly and together Moved oars. In silence sunk, Keeping a rudder, strong and clever, The skipper drove the heavy skiff; And I — with careless belief— I sang for sailors.... But the stiff Whirl smashed at once the waters'favor... All dead — the captain and his guard! — But I, the enigmatic bard, Was thrown to the shore alone. I sing the former anthems, yet, And dry my mantle, torn and wet, In beams of sun under a stone. Translated by Yevgeny Bonver, March, 1997 Edited by Dmitry Karshtedt, December, 1999

Arion We sailed in numerous company. A few of us drew fast the sheeting, The rest with mighty oar were beating The brine; while, calm on slumbrous sea, Our skillful helmsman clasped the rudder To guide the vessel's thrust, And I, at ease in carefree trust, I sang to them... A sudden gust Swept down and set the deep ashudder, And crew and helmsman, all were lost!— I only, secret singer, tossed Upon the coast by seas in torment, I sing my anthems as before, And by a boulder on the shore Dry in the sun my sodden garment. D.M. Thomas

Arion We many were who filled the boat: Some held the sails aloft and flying, Some plied the oars, and thus, defying, The wayward winds, kept us afloat. Our helmsman steered the vessel, loaded Full as she was, and onward sent; And I, to them I sang, content And unconcerned… A violent Gale overtook the boat and goaded The seas to fury… All were lost But I who out the deep was tossed By surging waves; my body flinging On to the sands, they fled… Now I Sit drying in the sun and my Old, well loved songs in relish singing. (Irina Zheleznova)

Арион Нас было много на челне; Иные парус напрягали, Другие дружно упирали В глубь мощны веслы. В тишине На руль склонясь, наш кормщик умный В молчанье правил грузный челн; Ая- беспечной веры полн, -Пловцам я пел….. Вдруг лоно волн Измял с налёту вихорь шумный… Погиб и кормщик и пловец! — Лишь я, таинственный певец, На берег выброшен грозою, Я гимны прежние пою Иризу влажную мою Сушу на солнце под скалою. (1927)

Комментарий: Вначале описывается мирный процесс мореплавания «на челне» большого количества людей («Нас было много», «грузный челн»): «парус напрягали», «упирали… мощны веслы», «кормщик… правил». Мореплавание сопровождалось пением Ариона, от имени которого производится повествование. Присутствие певца оправдано - он развлекал мореходов, скрашивал их монотонные будни. В те времена на каждом судне был свой «штатный» певец, о чём можно судить по древнегреческим мифам.

Употребление слова «челн» вместо «корабль», «судно» - метонимия.

По Толковому словарю живого великорусского языка Владимира Даля, «Челнъ м. челнокъ, - … лодочка-однодеревка, долбушка…; челны бывают и съ

насадом, набоями, и это дубы, каюки, стар. струги и т. п .…» [Даль т.4 1995: 587]. Как мы видим, под словом «челн» следует понимать либо сравнительно небольшую лодку-долблёнку, либо небольшое судно, состоящее из каркаса с нашитыми на него досками. Последний вариант (струг) мог нести примитивный парус, но являлся речным судном водоизмещением в десять тысяч пудов (около 160 тонн). Вряд ли кто-либо отважился бы выйти на таком плавательном средстве в открытое море.

Затем, ровно посередине стихотворения, ситуация кардинально меняется: «Вихорь шумный» убивает и кормщика, и пловца, а певец спасается.

Фраза «погиб и кормщик и пловец» - синекдоха, кормщик и пловец -часть экипажа, но адресату понятно, что погибли все, а не только эти двое. «Пловец» - иносказание для «моряк». Автор намеренно уходит от конкретного называния гребцов и управляющих парусами. На вёслах у греков сидели, как правило, рабы, а, поскольку стихотворение, пусть иносказательно, повествует о декабристах, которые боролись, в том числе и против крепостничества, то такая детализация в данном случае идеологически неуместна. Гребцы - всего лишь другие. Из древних народов рабов в качестве гребцов не признавали скандинавы - викинги, ведь если человек делает что-то не по своей воле, на него нельзя положиться. При необходимости викинги садились на весла сами, нимало этим не гнушаясь.

Следующую метонимию мы можем проследить в словосочетании «на берег выброшен грозою». Непосредственно гроза - атмосферное явление, сопровождаемое громом и электрическим разрядом - молнией. На берег гроза выбросить человека не может. Даже если допустить возможность физического контакта объекта с наиболее материальным компонентом грозы - молнией, такой контакт может повлечь за собой либо немедленную смерть, либо потерю сознания, в результате чего объект утонет. Если же через грозу - часть шторма, каковой она и является, реализуется сам шторм, то вынесение тела на какую-либо сушу вполне возможно.

Две последние метонимии связаны с семантическим полем «религия»: «гимны» и «риза». Арион не был священнослужителем, риза же является верхним одеянием священников христианской церкви [Даль 1995]. Здесь мы наблюдаем ещё одно отступление от древнегреческого мифа - христианская церковь появилась гораздо позже цивилизации, создавшей миф об Арионе. Под ризой подраумевается любое долгополое верхнее одеяние. Слово «гимн» эпохи А.С. Пушкина имело гораздо более широкий спектр значений, нежели оно имеет сейчас (гимн государственный, национальный, гимн военный, религиозный). «Гимн - хвалебная песнь, хвала и прославление, в стихах или в музыке, песнопением» [Даль 1995, т. 1: 351]. Естественно, Арион пел хвалебные песни богам, которые не дали ему погибнуть.

Сопоставление схемы 1 (см. стр. 18) со схемами 1.1, 1.2 и 1.3 (стр. 19 -21) должно подтвердить имеющуюся информацию.

Схема 1.1 (см. стр. 19) демонстрирует полную неадекватность перевода, свидетельством чему служат пять случаев не отражения метонимических и

один случай не отражения метафорической связей, а также добавление избыточного компонента синекдохи.

Схема 1.2 (см. стр. 20) отличается от предыдущей отсутствием избыточного добавления.

Схема 1.3 (см. стр. 21) позволяет выяснить наличие четырёх случаев, когда не передана метонимическая связь, два случая, когда не передана метафорическая связь и по одному случаю опущения компонентов синекдохи и метонимии.

Данная методика позволяет нам выявить самый неадекватный с прагматической точки зрения вариант перевода метонимий и метонимических сращений.

Гаспаров М.Л. [Гаспаров 2001] предлагает метод определения меры точности через подстрочник. Несмотря на то, что, с подстрочников переводили и переводят, теоретических наблюдений над этой практикой почти нет.

Способ измерения точности заключается в подсчёте количества знаменательных слов (существительных, прилагательных, глаголов, наречий), сохранённых, изменённых или опущенных-добавленных в переводе по сравнению с подстрочником. Выделяются четыре типа пословного соответствия между подстрочником и переводом:

а) точное воспроизведение слова из подстрочника;

б) замена слова из подстрочника однокоренным синонимом;

в) замена слова из подстрочника разнокоренным синонимом;

г) опущение слова из подстрочника или добавление слов, которых не бы
ло в подстрочнике.

По результатам измерения легко вывести два показателя, которые могут характеризовать перевод в целом: показатель точности - доля точно воспроизведённых слов от общего числа слов подстрочника; и показатель вольности -доля произвольно добавленных слов от общего числа слов перевода (и то и другое - в процентах).

Составив подстрочник, сразу же следует отметить: пушкинское слово с его «бездной смысла» зачастую может иметь различные и довольно неоднозначные трактовки при переводе, в нашем случае, на английский язык.

Первым шагом является подсчёт знаменательных слов - существительных, прилагательных, местоимений, глаголов, наречий и числительных.

Второй шаг - сопоставление подстрочника с вариантами перевода, при этом выделяются четыре типа пословного соответствия между подстрочником и переводом:

а) точное воспроизведение слова из подстрочника;

б) замена слова из подстрочника однокоренным синонимом;

в) замена слова из подстрочника разнокоренным синонимом;

г) опущение слова из подстрочника или добавление слов, которых не было в
подстрочнике.

Третий шаг - по результатам измерения выводятся два показателя, которые могут характеризовать перевод в целом: показатель точности - доля точно воспроизведённых слов от общего числа слов подстрочника; и показатель вольности - доля произвольно добавленных слов от общего числа слов перевода.

Автор не учёл одного: к какой категории причислять замены однокорен-ными и разнокоренными синонимами, которые в чистом виде не вписываются ни в «точности», ни в «вольности». Данный способ анализа не учитывает ком-бинаторности слов и их фразовых значений. Сам анализ такого рода весьма громоздок и отнимает массу времени. Помимо этого, сложность заключается в объективном составлении подстрочного перевода - стихотворная речь А.С. Пушкина может иметь немало разночтений.

Тем не менее, пользуясь этим методом (назовём адаптированный нами метод подстрочника методом показателей), можно высчитать процентную точность передачи любой части или фигуры речи. Поскольку объектом нашего исследования является метонимия, а именно, то, как она передаётся при переводе, есть возможность выявить слова или словосочетания, которыми она выражена, и, сопоставив оригинал с его интерпретациями на переводящем языке, получить коэффициент точности и неточности перевода, на этот раз метонимии.

Таблица 5.1 позволит нам сопоставить варианты перевода метонимий, прослеженных нами в оригинале.

Таблица 1


E. Bonver	D.M. Thomas	Irina Zheleznova	Оригинал
Some framed a sail (+)	A few of us drew fast the sheeting (+)	Some held the sails aloft and flying, (-)	иные парус напрягали
The others strongly and together Moved oars. (-)	The rest with mighty oar were beating The brine; (+)	Some plied the oars, and thus, de-	другие мощны веслы упирали

		fying, The way-

ward winds, kept us
afloat. (-)
The skipper drove (+)	Our skillful helmsman clasped the rudder To guide the vessel's thrust, (-)	Our helmsman steered the vessel (+)	кормщик правил
the heavy skiff(+)	the vessel (-)	the vessel, loaded Full as she was, (-)	грузный челн
All dead - the captain and his guard (-)	And crew and helmsman, all were lost! (+)	All were lost (-)	погиб и кормщик и пловец
Was thrown to the shore alone (-)	tossed Upon the coast by seas in torment (+)	But I who out the deep was tossed By surging waves; my body flinging	на берег выброшен грозою

		On to the sands, theyfled… (-)
the former anthems (+)	my anthems as before (+)	my Old, well loved songs (-)	Гимны прежние
my mantle (+)	my sodden garment (-)		риза
5 из 8	5 из 8	1из8	ИТОГО

Как мы видим, наименее адекватно метонимии переданы в варианте Ирины Железновой. У двух других переводчиков показатели одинаковы.

На основе теорий, обзор которых был дан в предыдущих главах, можно составить таблицу, которая отражала бы ряд параметров, применимых к тексту на наличие или отсутствие тех или иных соответствий. В нашем случае - параметры являются компонентами, составляющими метонимию. Такой метод можно назвать параметровым или методом соответствий. Анализ будет проводиться по следующим параметрам:

1) информационное соответствие (по Гальперину);

2) структурное соответствие (по Лотману, Гаспарову);

3) когнитивное/образное соответствие (Лакофф, Лосев);

4) семантическое соответствие (по Апресяну) - подбор лексем;

5) прагматическое соответствие (Серль, Остин, Грайс);

6) сумма соответствий.

Проведём параметровый анализ на предмет разного рода соответствий. Единственная сложность заключается в небольшом размере стихотворения и в невозможности поделить его на строфы, что вынуждает нас рассматривать его построчно.

Таблица 2

	E. Bonver	D.M. Thomas	I. Zheleznova
информационное соответствие	12 (+); 3 (-)	11 (+); 4 (-)	8 (+); 7 (-)
структурное соответствие	+	+	+
когнитивное (образное) соответствие	12 (+); 3 (-)	11 (+); 4 (-)	8 (+); 7 (-)
семантическое соответствие	11(+);4(-)	11 (+); 4 (-)	8 (+); 7 (-)
прагматическое соответствие	12 (+); 3 (-)	11 (+); 4 (-)	8 (+); 7 (-)
сумма соответствий	48 (+); 16 (-)	45 (+); 19 (-)	33 (+); 28(-)

Следует отметить полное структурное соответствие у всех переводчиков, если понимать под ним рифму и размер, поэтому всем вариантам можно поставить по обобщающему плюсу. Сумма соответствий таблицы 5.2 даёт нам практически те же результаты: самый неадекватный перевод - у И. Железновой.

В результате проведённого анализа мы установили, что при переводе метонимии без учёта её прагматической роли происходит искажение смысла, что приводит к неадекватности перевода, причём перевод с высоким коэффициентом точности не всегда является прагматически адекватным. Достоверная передача метонимии в поэзии А.С.Пушкина обеспечивается передачей ключевых слов и выражений с исходного языка на переводящий, от чего напрямую зависит степень прагматической адекватности.

Основные положения диссертационного исследования отражены в следующих публикациях автора:

«К проблеме структурной организации поэтической речи Эмили Дикин-сон» (в соавторстве с Е.Н. Кисловской (электронный журнал ФРГФ Language and Literature www.utmn.ru/frgf/journal/No2/);

«Способы перевода метонимии» (электронный журнал ФРГФ Language and Literature www.utmn.ru/frgf/journal/No 17/ );

«Многоликий «Пророк» (электронный журнал ФРГФ Language and Litera-ture www.utmn.ru/frgf/journal/No 19/);

«Культура речи профессионала и корпоративная культура» (в соавторстве с О.Д. Княгницкой)//Языки профессиональной коммуникации: Материалы международной научной конференции. - Челябинск, 2003. - с. 498-502;

«О методе прагматической парадигмы» (электронный журнал ФРГФ Language and Literature www.utmn.ru/frgf/journal/No21Л-

Министерство образования Российской Федерации Тюменский государственный университет

На правах рукописи

Токарева Ирина Владимировна

Адаптация немецких лексических заимствований в русском литературном языке (на материале источников рубежа Х1Х - ХХ веков).

Специальность: 10.02.01 -русский язык

Диссертация на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Научный руководитель -доктор филологических наук профессор,

академик РАЕН, АГН

заслуженный деятель науки РФ

Фролов Николай Константинович

Тюмень 2002

Общая характеристика работы

Национальное самосознание в последние годы все больше привлекает внимание исследователей, которые разрабатывают новые идеи и приемы описания языковой ментальнос^ти. К числу таких идей исследования социально-хронологических аспектов двуязычия относится вопрос об этимологической отнесенности иноязычных заимствований, их систематизация, тематическая классификация и русско-славянское освоение.

Рассмотрение проблемы языкового контактирования представлено в работах многих отечественных и зарубежных исследователей - лингвистов: Я.К. Грота, Л.П. Крысина, Д.С. Лотте, М.М. Маковского, Ю.С. Сорокина, Э.Хаугена, Н.М. Шанского, Л.В. Щербы и др. Одновременно возникает интерес к изучению руского языка в его взаимодействии с немецким языком (см. работы А.Д. Дуличенко, Г.Л. Зеленина, С.Ф. Кепещук, Ю. Т. Листровой-Правды, Э.А. Макеева.

В этой связи наша попытка изучения немецких заимствований относится к числу исследований, заполняющих известную нишу, которая имеет непосредтсвенное отношение к русско-немецким языковым контактам на рубеже ХIХ - ХХ вв., когда русский язык, судя по лексикографическим источникам, заметно пополнился немецкой по принадлежности и происхождения лексикой.

Актуальность исследования

При внимательном рассмотрении истории вопроса становится очевидным, что, если речь идет о воссоздании широкой панорамы становления русского литературного языка и его общественно-политической терминологии, то именно вопросы взаимодействия русского и немецкого языков в плане становления лексической системы и совершенствования семантики оказываются, на наш взгляд, недостаточно разработанными.

Поскольку немецкое влияние в конце ХIX- начале ХХ вв. на русский язык было очевидным и занимало ведущее положение в отношении проникновения лексики в русскую языковую систему, а на фоне других языков его роль являлась доминирующей, то изучение разносторонних аспектов проблемы русско-немецкого языкового контактирования для данного периода объективно является весьма актуальным.

Цель диссертационного исследования - изучение континуума немецких заимствований, их фонетико-морфологической модификации и семантической трансформации, структуры тематических разрядов, а также меры и степени обогащения русской речевой культуры за счет освоенной (заимствованной) немецкоязычной и вошедшей через немецкое посредничество общественно-политической иноязычной лексики.

Поставленная цель определяет следующий круг задач:

1)изучить причины и пути проникновения немецких заимствований в русский язык в контексте культурно-исторической и социальной обстановки в России конца ХIX- начала XX вв.;

2) выявить состав немецкоязычной лексики в исследуемый период времени, предложить
интерпретацию ее культурно-исторической значимости в системе принимающего
(русского) языка;

3) определить закономерности фонетико-морфологической и других модификаций
немецких заимствований в звуковом строе русского языка;

4) сопоставить смысловое содержание слов в языке-передатчике и языке-преемнике.
Объектом исследования стала немецкоязычная лексика, заимствованная в процессе

непосредственных и опосредованных контактов русского и немецкого народов в конце ХIX - начале ХХ вв.

Предметом исследования являются лексические заимствования из немецкого языка в русском графическом оформлении.

Материалом исследования послужили свыше 850 лексических единиц, закартографированных в ходе выборки из целого ряда словарей иностранных слов и лексикографических источников.

В качестве методов исследования представлены: описательный (для установления именно немецких заимствований и их статуса в заимствующем языке); статистический (для выявления количества заимствованных из немецкого языка в период конца Х/Х - начала XX вв. лексических единиц); стилистический (для анализа стилистических компонентов и выявления стилистической значимости анализируемых единиц); сравнительно-сопоставительный (для установления сходств и различий лексических заимствований).

На защиту выносятся следующие положения:

1 .Анализ лингвистических процессов, относящихся к взаимодействию и взаимовлиянию контактирующих языков, определяется наличием объективно сложившихся социально-исторических и культурных связей, в результате которых происходит их взаимообогащение и обмен этимологическими ценностями, актуальными для развития языкового пространства.

2.Тематическая классификация общественно-политической лексики, в частности, дает возможность системно отразить историю освоения заимствований, ставших фактом русского языка, установить функциональные особенности и характер смысловых изменений, которые претерпевают иноязычные слова в языке-преемнике.

3.Рассмотрение комплексного процесса заимствования, где все языковые факторы и уровни языка взаимосвязаны и взаимообусловлены, позволяет определить закономерности

тех или иных модификаций немецких заимствований в лексическом строе русского языка, степень проникновения в языковое сознание контактирующего этноса.

Теоретическая значимость исследования состоит в том, что его результаты вносят определенный вклад в освещение взаимодействия и обогащения русской языковой системы иноязычным материалом, способствуют совершенствованию основополагающих принципов и понятий этой проблемы.

Научная новизна диссертационного исследования заключается в следующем: во-первых, предложена классификация общественно-политической лексики немецкого происхождения в русском языке с учетом лексико-семантических признаков, дающих представление о сферах воздействия немецкого языка на лексику русского языка, во-вторых, изучены акцентологические изменения и фонетическая трансформация немецких заимствований русским языком, в-третьих, прослежены морфологические процессы, имевшие место при семантическом освоении заимствований из немецкого языка, в-четвертых, определены виды семантических изменений лексических заимствований.

Практическая значимость определяется тем, что материалы диссертации могут быть использованы при интерпретации формирования отдельных ступеней лексической системы в русле исследования общественно-политической иноязычной лексики как факта русской речи, либо при разработке курса исторической лексикологии русского языка, при анализе его лексической системы.

Апробация работы. Результаты диссертации обсуждались на межрегиональной научно-практической конференции «Традиции и новаторство в развитии образования» (Тюмень, май 1999), международной научно-практической конференции «Славянские традиции духовной культуры и словесности в Западной Сибири» (Тюмень, май 2000), межрегиональной научно-практической конференции «Славянские духовные истоки культуры и словесности» (Тюмень, май 2001).

Объем и структура исследования. Диссертационное исследование состоит из вводной части, двух глав и заключения, библиографии, списка источников.

Диссертационное исследование изложено на 155 страницах.

Краткое содержание работы

Во Введении обосновывается актуальность и новизна темы, определяется объект и предмет исследования, ставятся цели и задачи исследования, характеризуется его теоретическая и практическая значимость, приводится краткая историческая справка изучения заимствованных слов, в том числе немецких, в отечественной лингвистике, описываются используемые источники и материалы.

В Первой главе «Социально-хронологический аспект немецко-русского взаимодействия» определяется роль социальных факторов в развитии словарного состава

русского литературного языка конца ХIХ -начала ХХ вв., поскольку одной из особенностей заимствованной лексики является ее идеологическая и социальная обусловленность. Эта особенность проистекает из общественного характера языка и из его коммуникативной функции, являющейся в выражении и передаче определенных взглядов, идей, понятий и представлений того или иного социального класса общества. В таких условиях социально-политических изменений многие лексемы не могут оставаться нейтральными уже по той причине, что они связаны определенными историко-классовыми реалиями. Такая интенсификации политических, экономических и других связей сопровождается активизацией процесса заимствования.

Под заимствованием мы понимаем проникновение лексических и иных элементов из одного языка в другой, которые способствуют обогащению и развитию языка. Анализ общих критериев, определяющих природу и содержание языковых элементов, влияющих на развитие языка, показал, что обогащению и развитию языка при процессе первоначального взаимоотношения с другими языками способствуют элементы, которые выражают возможности языка выражать те или иные понятия, т.е. языковые элементы познавательного характера.

Классификация пластов заимствованной лексики по отношению к постоянно развивающейся лексической системе языка должна рассматриваться, прежде всего, с точки зрения функционирования в ней иноязычных слов, включая аспекты их адаптации. При исследовании немецких заимствований в плане синхронии (нами исследуется краткий временной отрезок контактирования немецкого и русского языков) нам представляется целесообразным разграничение заимствованных слов, функционирующих в языке-преемнике, взаимодействующих с различными его системами и нерегулярно употребляющихся, окказиональных, не принимаемых до определенного времени заимствующим языком. При таком понимании «заимствование» обозначает немецкое слово, отвечающее критериям освоенности и выступает как родовой термин, его видовыми разновидностями являются термины «экзотизм», «иноязычное вкрапление». Следует заметить, что подобные иерархии становятся все более признанными.

Принятая инновация первоначально социализируется и функционирует в первичном языковом коллективе, способном быть носителем языковых традиций. Приобретенный ею при первичной социализации минимальный узуальный статус может сохраняться за ней надолго, но может и быстро измениться в результате межколлективных принятий, распространяющих заимствование в коммуникативном пространстве воспринимающего языка.

В работе описаны культурно-исторические предпосылки проникновение немецких лексических заимствований в русский литературный язык. При этом обозначено появление

терминов немецкого происхождения из различных сфер: политические понятия (бундестаг, бундесрат, крах, штрейкбрехер, скачок), научные термины и философские понятия (сверхчеловек, гелертер, мировоззрение), технические термины (вентиль, кегельбан, бур, демпфер), горнодобывающая терминология (кобальтин, анкер, балка), предметно-бытовая номенклатура (абзац, гастроль, аншлаг, бинт). Рассмотрение социально-исторического, культурного и лингвистического взаимодействия русского и немецкого языков позволило выделить аспекты терминологизации немецких лексических заимствований и определить сущность дефиниции терминопонятия «общественно-политическая лексика».

Своеоборазие лексики общественно-политического содержания в принципе изучено: с одной стороны, ее границы и тематический диапазон очень широк и расплывчат ( это термины и терминопонятия политики, экономики, истории, философии, включая прямые наименования и перифразы, полные названия и аббревиатуры); с другой стороны, это более или менее обиходные наименования, метафоры, за рамками которых может стоять определенный комплекс политических представлений и понятий. В языковедческой литературе можно встретить следующие обозначения данного пласта лексики: «общественно-политическая терминология» [Коготкова 1971: 117], «общественно-политическая лексика» [Протченко 1965:19] «терминологический и полутерминологический состав политического словаря» [Розен 1971: 95], «общественно-политические термины, выражающие точные научные понятия общественно-политической жизни, и общественно-политическая лексика, используемая в неспециальном употреблении и передающая общенародные понятия о явлениях социально-политической жизни» [Акуленко 1972: 129] и др.. При этом следует учесть появление слов, которые в изучаемый период переживают семантическую эволюцию и переходят в разряд общественно-политической лексики. Например, брак - супружество. Слово восходит к глаголу «брати» (ср. брать замуж) (иск. русское) и брак - испорченная продукиця. Значание заимствовано из немецкого языка (нем. Brack - "недостаток" образовано от глагола brechen - "ломать".

А огромные простои подвижного состава под грузовыми операциями, а брак в работе движенцев? [Спрут, 1906, №5, с.8].

Другим примером развития отдельных микроучастков политического вокабуляра могут служить группы однокоренных образований. Например, с компонентом Asyl. В одном из своих значений слово Asyl выступает как обозначение политического убежища. Именно в этом значении оно включено в состав слов Asylrecht (право убежища), Asylbewerber (претендент на убежище). Между тем реальное число слов, функционирующих в политическом лексиконе намного больше ( der Asyl (politischer, sozialer Asylant), das Asylantenproblem, das Asylverfahrer и т.д.). [Розен 1991:122]

На наш взгляд, при системном рассмотрении пласта общественно-политической лексики важным является функциональный момент, позволяющий классифицировать общественно-политическую лексику немецкого происхождения изучаемого периода, проследить особенности ее развития в исторической перспективе, показать неразрывную связь важнейших общественно-политических употреблений с конкретной социальной ситуацией.

В диссертационном исследовании представлена тематическая классификация общественно-политической лексики, сгруппированной в тематические группы, которые понимаются как объединение слов, чья общность обусловлена близостью понятий, ими обозначаемых, и сходством языковых признаков. Основным принципом распределения общественно-политических терминов по тематическим группам является функционально-семантический принцип (смысловая связанность термина с той лил иной темой и функционирование термина в определенной тематической сфере), в качестве дополнительного принципа можно назвать сочетаемостный (при контекстуальном определении тематической отнесенности того лил иного термина). При анализе заимствований на рубеже веков из немецкого языка, отражающих политическую ситуацию в России, удалось выделить следующие тематические группы слов (в качестве примера приводим типичные иллюстрации): 1) виды партийной и агитационной деятельности (агитация, аншлаг, кустарничество (кустарный), практика, фиаско) У дороги красуется безжалостный аншлаг: приспособляйся! (Заветы, 1912, №4) Главная черта нашего движения, которая особенно бросается в глаза в последнее время, это его раздробленность, его кустарный характер. (Ленин 1971.Т4: 323)

2) лица, участвующие в политической жизни страны (попутчик, блок, социал-демократ,
фракция) Когда «Земля и воля» разделилась на две фракции, то ни одна из них не считала
себя вправе удержать за собой старое название… (Пл. 1973. Т1)

3) общественно-политическая лексика, характеризующая виды собственности
(синдикат, муниципалитет) … так называемая бирмингамская система промышленных
организаций обеспечивает рабочим известный минимум заработной платы и даже
некоторое косвенное участие объединенных в один синдикат предприятий. (Пл. 1973.Т1:
49)

4) характеристика общественных взаимоотношений (социальность (социальный),
односторонность (односторонний), целесообразность (целесообразный)) При их участии в
жизненном законодательстве целесообразность личного развития есть целесообразность без
цели. (Белый 1994: 170)

5) философская лексика (мировоззрение, гносеология, сверхчеловек, культ) Философия
стала строить картины мира, говорить о том, откуда все идет и куда все идет, но по мере
того, как она сосредоточивалась на рассудке, а рассудок сосредоточивался на самих формах

философии, самые вопросы о смысле, цели и мировоззрении перенеслись к способам соединения понятий. (Белый 1994: 316)

Таким образом, использование лексических средств и определение роли социальных факторов для наиболее адекватного выражения общественно-политических и философских понятий способствовало заимствованию русским языком из немецкого языка новых терминов общественно-политической лексики. Тематическая классификация немецких заимствований, па нашему мнению, позволяет выявить лексико-семантические связи слов, их функциональные особенности и характер смысловых изменений.

Вторая глава «Славяно-русское освоение немецких лексических заимствований в процессе их функционирования» содержит наблюдения, касающиеся эволюции заимствованных лексических единиц, способов их адаптации. В процессе взаимодействия различных языков основным элементом заимствования выступает значение слова, которое может не только отражать новые реалии, но и переживать в системе русского языка свою эволюцию, чей результат многообразен: от неприятия (варваризмы) до полной грамматической и семантической интеграции слова. Вошедшие в русскую речь заимствования, таким образом, подвергаются модификации на разных уровнях языка: акцентологическом, фонетическом, словообразовательном, морфологическом и семантическом. Этот процесс передается в конкретной интерпретации.

На основе лексикографических источников изучены и обобщены принципы акцентологической субституции в немецких лексических заимствованиях в целях расширения возможностей сравнительно-сопоставительного анализа. Наличие этимологических связей, по всей видимости, положительно влияет на восприятие немецких заимствований, т.е. они воспринимаются без особых затруднений. Слова в соответствии с финалями (неважно, что это: суффиксы данного языка, языка-источника или просто значащие объекты, морфологически никак не выделяющиеся) объединяются в группы, где действует закон аналогии, который в свою очередь определяет собой законы ударения заимствованных слов в русском языке. [Огиенко1914: 109-112]

Основное отличие между ударением в собственно русских словах и заимствованиях заключается в том, что начальные элементы почти не влияют на ударение в заимствованных словах, в то время как в русских префикс может перетягивать на себя ударение (вЫставка, прОпасть, прОседь [ОЭСРЯ 1988: 96, 462, 465]), что говорит о разном действии закона аналогии: в собственно русских словах большое значение принадлежит семантике, в заимствованных - внешнему сходству моделей слова или их слоговых типов. Немецкие заимствования, таким образом, могут либо сохранять ударение языка-источника (бИнт, дЮны, социальный, штудИровать и др. [СИС 1905: 148, 338, 659, 796], либо не сохраняют его (гносеолОгия, инфЕкция, танцмЕйстер и др. [СИС 1905: 305, 367, 696]). Это

подтверждает тот факт, что заимствования из немецкого языка, вступая во взаимодействие с акцентологией в русской лексике частично или полностью ассоциируются ею, перестраивая свое изначальное ударение в процессе адаптации по моделям принимающего языка.

Фонетическое освоение иноязычной лексики в русском языке осуществляется двумя способами: аудиальным, характерной чертой которого является стремление воспроизвести звуковой облик иноязычного слова, и графическим, в основу которого легло конструирование звуковых компонентов, соответствовавших орфографическим калькам букв лингвистического шрифта средствами русского алфавита. Фонетические изменения в области вокализма и консонантизма в заимствованной немецкоязычной лексике требуют специального комментария. Немецкие и русские гласные различаются, например, по длительности, т.е. по времени их звучания в слоге и слове (R[i:]sling - рислинг [СИС 1905: 612], Gel[e:]rter - гелертер, S[a:]lb[a:]n - зальбанд [СИС 1937: 129, 208], по сложности (в немецком языке 3 дифтонга, обозначающих один слог, в руссом наличествуют лишь простые гласные : Leitmotiv - лейтмотив, Neutralitat - нейтралитет, Pause - пауза [КрЭС 1975: 237, 288, 330].

При сопоставлении немецких и русских согласных наблюдаются следующие фонетические изменения, отражающие действие общеязыковых процесов: опрощение (Abonnent - абонент, Adressat - адресат [CИC 1937: 12, 23]), диереза (Absatz - абзац, Lakritze - лакрица [СИС 1905: 10, 458] и ряд позиционных изменений.

Процесс фонетических изменений заимствованного слова определяется возможностями дающей и принимающей системы, поскольку фонетическое освоение иноязычных слов, на наш взгляд, осуществляется на основе принципа умеренного приспособления, а русский язык обладает достаточной силой, чтобы приспособить к своей структуре даже формально неассимилированные слова. При картографированиии немецких лексических заимствований нами были обнаружены повторяющиеся сочетания суффиксов и различных флексий, установлены общие правила для словообразование заимствованной немецкой лексики. Например, отсубстантивные существительные в большинстве своем содержат в качестве словообразующего форманта суффиксы со значением носителя предметного признака, прежде всего лица: -ent, -ist, -ier, -er, которые остаются неизменными в языке-преемнике: абитуриент, претендент [СИС 1937: 10, 450], бригадир, бомбардир, вахтер, штейкбрехер [СИС 1905: 162, 164, 186, 759].

В русском языке, по нашим наблюдениям, употребляются также заимствованные из немецкого языка отглагольные существительные, в составе которых в качестве словообразовательного форманта используются суффиксы со значением отвлеченного действия: -ций, -овк: иммиграция, бомбардировка, глазировка [СИС 1937].

При рассмотрении структурно-семантических типов глаголов весьма важным оказывается их соотнесение с заимствованными именами. В нашем диссертационном исследовании выделены следующие структурно-семантические разновидности глаголов, заимствованных из немецкого языка с суффиксами -ова/-ева : бинт - бинтовать, штамп -штамповать, фуганок - фуговать [СИС 1905]. Глаголы с суффиксом -и- означают действия, имеющие отношение к тому, что названо мотивирующим словом: клевер - клеверить, бригадир - бригадирить [СИС 1937].

Таким образом, рассмотрение процесса словообразования делает более зримыми сами словообразовательные модели. Вовлечение в процесс словообразования немецких заимствований свидетельствует об активном проявлении словообразовательного потенциала русского языка как на этапе перехода слова из одного языка в другой, так и на этапе освоения заимствований уже закрепившихся.

Материальная форма заимствованных слов претерпевает изменения, касающиеся не только звукового состава, но и морфологического показателя (включение новых слов в состав русских грамматических классов и оформление присущих этим классам грамматических категорий).

В диссертационном исследовании мы рассматриваем вопросы приспособления заимствований из немецкого языка с точки зрения категории рода и числа. Общим для немецкого и русского языков является ассоциация грамматического рода с естественным полом живых существ, прежде всего лиц, поэтому род таких существительных на русской почве совпадает с этимологическим родом: балетмейстер - der Baletmeister, der Feldscher -фельдшер СИС 1905: 127, 726). В отношении других заимствований из немецкого языка (совпадение грамматического рода с родом прототипа носит случайный характер и все заимствования распределяются, в основном, между двумя родовыми классами [Суперанская 1965: 48] - между мужским и женским родами в зависимости от постфиксального оформления слова.

Понимание числа и числовых связей в различных языках преломляется по-своему, отсюда в отношении к категории числа существительные в русском и немецком языках обнаруживают как общее, так и специфичное. Обычно заимствования из немецкого языка имена конкретные имеют две соотносительные формы числа. Категория числа у имен вещественных, собирательных и отвлеченных в русском и немецком языках является специфической, а именно: они как правило стоят вне числового противопоставления, употребляясь в форме одного единственного числа: кобальтин, картечь, крах, цейтнот. Наряду со словами singularia tantum в языках немецком и русском есть слова pluralia tantum, что, однако, не предполагает полной идентичности их понимания в рассматриваемых языках: гунны, штиблеты, рейтузы, бакенбарды.

Таким образом, при исследовании степени морфологической освоенности немецких заимствований нами было отмечено, что все немецкие заимствования уже в момент вхождения в русский язык в большей или меньшей степени подвергались морфолонической адаптации и в результате функционирования получали новые морфологические коррективы

Изучение большинства лексических явлений, как правило, начинается с их семантики. За основу исследования в лексике и семантике берется слово как основная единица в его многообразных смысловых связях в системе языка. [Уфимцева 1962: 137] Семантическое значение иноязычного слова, присущее ему в языке-источнике, может в заимствующем языке развиваться в нескольких направлениях: семантическое калькирование, метафоризация, метонимизация.

В случае «семантического калькирования» имеет место воздействие семантики иноязычного слова на семантику слова заимствующего языка. Результатом процесса «семантического калькирования» является расширение семантико-фразеологических возможностей слова, появление у него новых предметно-понятийных связей и установление отношений между его основным значением и новым фразеологически связанным. Например, Дар как «способность, талант» (дар слова) представляется семантической калькой от немецкого слова «Gabe». У адвоката был необыкновенный дар описывать. (Чехов, Сильные ощущения. 1970) В немецком языке: Er, Sepp Nraunwein, hatte die Gabe, das Gute langer und tiefer zu dewahren als das Schlechte. (Feuchtwanger 1983: 161). (Он, Зепп Траумвейн, обладал даром хранить в себе хорошее дольше и глубже, чем плохое. [перевод наш - И.Т.]

Метафоризация значения признаковых слов заключается в выделении в объекте признаков, уподобляемых признакам, присущим другому классу предметов. Следовательно, метафорические высказывания рассматриваются как такой способ уподобления языка, при котором конвенциональные (буквенные) значения слов используются для выражения других смыслов. Выдержать в значении «проявить психическую стойкость» является метафоризацией от «выдержать» - «сдержать, удержать» по модели «от обозначения физических напряжений к обозначению духовно-психической крепости». Он должен был от утра до ночи давать грошовые уроки, заниматься перепиской и все-таки голодать. Такой жизни не выдержал Иван Дмитрич; он пал духом, звхирел и, бросив университет уехал домой. (Чехов, Палата №6)

Основой метонимии служат отношения между однородными категориями (предметами и их признаками), где возможны различные ассоциации по смежности. Двор как окружение монарха, состоящее из знатных лиц, от немецкого слова Hof - совокупность лиц. Князь Андрей вскоре после приезда своего, как камергер, явился ко двору и на выход. (Толстой

Война и мир) Метонимизация по модели « от обозначения места к обозначению собрания людей».

Для усвоения заимствованного слова системой языка важен факт его семантической эволюции в новых языковых условиях. В качестве основного ее пути мы выделяем использование положительного опыта предшествующего развития лексики и фразеологии, который сложился в русском литературном языке к 80-90-м годам ХIХ века.

В Заключении обобщаются результаты проведенного исследования, которые позволяют констатировать, что заимствования из немецкого языка являются закономерным явлением, отражающим целый ряд экстралингвистических и лингвистических причин. Словарный состав русского литературного языка с разной интенсивностью пополняется новыми лексическими заимствованиями из немецкого языка, которые активно принимаются в речевом общении языка-преемника. В конце ХIХ - начале ХХ вв. в России сложились определенные политические, экономические, социальные условия, которые способствовали вхождению нового пласта заимствованной из немецкого языка общественно-политической лексики, привлекавшейся для наименования субъектов и объектов политической жизни в России.

Описание славяно-русского освоения лексических заимствований в процессе их функционирования выявило наличие в русском языке немецкоязычных слов, способствующих процессу ассимиляции аналогичной лексики.

Основные положения диссертации изложены в следующих публикациях автора: Молодежная лексика как инновационный аспект в процессе изучения немецкого языка// Традиции и новаторство в развитии образования: Материалы научно-практической конференции. Тюмень, 1999. Ч.2. С.79-81.

Культурно-исторические предпосылки проникновения немецких заимствований в русский язык.// Славянские духовные ценности на рубеже веков: сборник статей. Тюмень, 2001.С.179-181.

Семантическая эволюция общественно-политической лексики немецкого происхождения в русском литературном языке// Славянские духовные традиции в Сибири: тезисы докладов международной научно-практич. конф. Тюмень, 2002. С. 85 - 88.

Общая характеристика работы

Глагол является важнейшей лексической единицей русского языка. Он, по утверждению В.В. Виноградова, относится к числу самых сложных и самых ёмких грамматических категорий.

Именно глаголу принадлежит честь в первую очередь отражать все процессы, происходящие в окружающем мире. Как известно, слова, объединяемые этой частью речи, обозначают действие, в котором, по мнению ряда мыслителей, заключается формула жизни. Ср.: Жить - это не значит дышать, это значит действовать (Ж.Ж. Руссо), Без деятельности нет жизни (В.Г. Белинский), Жить - значит непрерывно двигаться вперёд (С. Джонсон), Кратчайшее выражение смысла жизни может быть таким: мир движется и совершенствуется (Л.Н. Толстой).

В свете особой значимости глагола по сравнению со словами других частей речи наиболее интересным представляется анализ глагольных новообразований, поскольку они так или иначе являются отражением явлений, происходящих в жизни, и вызывают размышления о том, как развивается словообразовательная система современного русского языка.

Проблема взаимосвязи языка и действительности всегда волновала учёных, работающих в разных областях знания. Ею интересовались философы, лингвисты, психологи, культурологи. В наше время она представляется особенно актуальной, так как сейчас и общество и язык претерпевают, по мнению многих исследователей, существенные изменения. Одни считают их результатом вполне закономерного развития социальной и языковой системы, другие относятся ко всему происходящему в сфере языка крайне отрицательно. Но для того чтобы каким-либо образом реагировать на то или иное явление, объективно оценивать его, необходимо детальное изучение вопроса, вскрытие его сущности. Предлагаемое исследование представляет собой один из возможных вариантов освещения указанной проблемы, поскольку в семантической и словообразовательной структуре глагольных новообразований отражаются изменения, происходящие в жизни общества. В последние десятилетия XX века именно словопроизводство проявило себя как наиболее активная сторона языковой системы. Следует сказать, что глаголы с этой целью были выбраны не случайно, так как слова данной части речи уже по определению являются самыми мобильными (ср. дефиницию глагола в школьном учебнике: «глагол называет действия предметов»; «почти в каждом предложении есть глагол, так как сообщение о действиях предметов характеризует эти предметы»). Следовательно, слова глагольного класса быстрее всех способны реагировать на перемены, происшедшие в сознании людей за последние десятилетия.

Добавим также, что один из разделов данной работы, посвящённый функционированию глагольных новообразований в тексте, актуален в рамках разработки проблемы словообразовательной стилистики, которая, по мнению ряда исследователей, является и до настоящего времени малоизученной.

Анализ научной литературы, посвящённой исследованию словообразовательных неологизмов, показал, что назрела необходимость в отдельном и системном описании глагольных новообразований, в котором устанавливались бы связи между словообразовательными возможностями языка и общественными явлениями жизни. Этим и обусловлена актуальность диссертационной работы.

Материалом для исследования послужили данные словарей: «Новые слова и значения: Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 60-х годов» (НСЗ-60), «Новые слова и значения: Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 70-х годов» (НСЗ-70), «Новые слова и значения: Словарь-справочник по материалам прессы и литературы 80-х годов» (НСЗ-80), «Толковый словарь русского языка конца XX века. Языковые изменения» (Словарь XX века), «Толковый словарь русского общего жаргона»; периодических изданий: «Новый мир» (за 2001-2003 годы), «Октябрь» (за 2001-2002 годы), «Огонёк» (за 2001-2002 год) и др.; художественных текстов современных авторов (В. Аксёнов, П. Дашкова, А. Ильин, Т. Толстая и мн. др.), а также телевизионных программ.

Особую значимость приобретают новообразования в произведениях Б.
Акунина и Н. Горлановой. В данной работе в деривационно-стилистическом
аспекте проанализированы романы Б. Акунина из серий «Приключения
Эраста Фандорина», «Приключения магистра» и «Приключения сестры
Пелагии», а также рассказы Н. Горлановой из сборников «Радуга каждый
день» и «Родные люди». На примере указанных произведений
анализируются особенности функционирования глагольных

новообразований в тексте. Выбор данных авторов обусловлен тем, что они являются современными, их книги (в большей или меньшей степени) пользуются популярностью, а новые глагольные дериваты играют в их произведениях особую роль. К тому же, ещё В.В. Виноградов говорил о необходимости лингвистического изучения не только классических произведений - вершин литературы, но и текстов, создающих общий фон и не передающихся следующим поколениям, так как без них немыслим литературный процесс в тот или иной момент времени.

Объектом исследования являются глагольные новообразования преимущественно с модификационным значением (более 500 глагольных лексем).

Предмет исследования составляют словообразовательные, семантические и стилистические особенности глагольных новообразований преимущественно с модификационным значением.

Целью работы является структурно-семантический и стилистический анализ глагольных новообразований. Поставленная цель предполагает решение следующих задач:

1) обозначить исходные положения исследования;

2) показать взаимосвязь фактов действительности и
словообразовательной системы русского языка;

3) выявить структурно-семантические особенности глагольных
новообразований с модификационным значением;

4) описать стилистические возможности глагольных новообразований,
установить особенности функционирования последних в тексте.
Методология и методы исследования. Предлагаемая работа носит

синхронный характер, так как в ней исследуются словообразовательные единицы на современном этапе развития языка. В процессе изучения материала применялись методы системного описания исследуемых единиц, анализа непосредственных составляющих, а также метод описания и количественного подсчёта. Широко использовались следующие общие и частные приёмы: интерпретация, наблюдение, сопоставление и обобщение исследуемых единиц, а также словообразовательный и морфемный анализы.

Научная новизна исследования заключается в том, что в нём предпринята попытка охарактеризовать семантическую и словообразовательную структуру глагольных новообразований в свете взаимосвязи языка и действительности (социолингвистический аспект); показано влияние внеязыковых факторов на словообразовательную систему; установлена причинно-следственная связь между актуализацией новообразований с теми или иными префиксами и психологией, менталитетом и сознанием человека; выявлено, что производство новых приставочных глаголов является одним из способов отражения реалий объективной действительности в языке.

В предлагаемой работе впервые анализируются некоторые языковые особенности произведений Б. Акунина, поскольку вся имеющаяся литература по творчеству этого писателя носит либо литературоведческий, либо литературно-критический характер.

Теоретическая ценность исследования состоит в том, что в нём определяются условия появления глагольных новообразований, анализируются особенности их функционирования в тексте, что в целом позволяет определить некоторые тенденции в развитии словообразовательной системы русского языка.

Практическая значимость работы определяется тем, что её положения и выводы могут быть использованы в практике вузовского и школьного преподавания русского языка на учебных занятиях по словообразованию, лексикографии, неологии и стилистике (в рамках основных и специальных курсов).

Возможно также лексикографическое применение материалов диссертации при составлении словарей новых слов.

Кроме того, работа значима в плане исследования тенденций развития словообразовательной системы русского языка конца XX века, особенностей взаимоотношения языка и действительности.

На защиту выносятся следующие положения:

1. В последние десятилетия XX века лексическая система русского языка достаточно активно пополняется глагольными новообразованиями, что

демонстрирует неисчерпаемость деривационного потенциала данной части речи.

2. Общественные изменения, вкусы эпохи регистрируются в языке не
только на уровне новых номинаций, но и на уровне словообразовательных
значений. Приставка, как одна из самых ёмких по значению морфем, в
сочетании с исходными глаголами разнообразной семантики, способна
отражать события, процессы, явления объективной действительности.

3. Характерные черты современной жизни находят своё выражение в
словообразовательной структуре некоторых глагольных новообразований.

4. В структуре художественного текста глагольным
новообразованиям принадлежит особая роль, так как их наличие или
отсутствие в произведениях определённых авторов (например, Б. Акунина),
особенности строения и употребления выражают жизненную позицию
писателя, демонстрируют особенности его мировоззрения, манеру письма.

Апробация работы. По материалам диссертации были сделаны доклады: 1) на Всероссийской научной конференции «Актуальные вопросы лингвистики» в Тюмени 22 марта 2002 г. (секция «Вопросы фонетики, словообразования и грамматики современного русского языка»); 2) на Всероссийской научной конференции «Актуальные вопросы русистики» в Тюмени 21 марта 2003 г. (секция «Исследование словообразования русского языка»); 3) на XXXIV региональной научно-практической конференции студентов и аспирантов «Менделеевские чтения» в Тобольском государственном педагогическом институте им. Д.И. Менделеева 18 апреля 2003 г.; 4) на межрегиональной научно-практической конференции «Традиции славяно-русской культуры в Сибири: русский язык как национальная основа культуры» в Тюмени 24 мая 2003 г. (секция «Русский язык в его диахронии и синхронии»).

Результаты исследования обсуждались на заседаниях кафедры русского языка Тюменского государственного университета (2001-2002 гг.).

Структура работы. Диссертация состоит из Введения, трёх глав, Заключения, Библиографии и Приложения.

Библиография включает 252 наименования.

Приложение содержит список глагольных новообразований, не вошедших в существующие толковые словари и словари новых слов.

Основное содержание работы

Глава I. Исходные положения исследования. Любой исследователь языка, занимающийся сбором и анализом слов, не вошедших в нормативные словари, сталкивается с проблемой их терминологической номинации. Вопрос об объёме понятия «новообразование» решается в лингвистической литературе неоднозначно. В первом параграфе главы рассматриваются различные мнения по поводу толкования и соотношения терминов «неологизм», «потенциальное слово», «окказиональное слово», «новообразование».

В предлагаемой диссертации под новообразованиями понимаются производные глаголы, отсутствующие в предшествующей наблюдаемому периоду речевой практике. Для характеристики изучаемых дериватов в качестве синонимов используются термины «новообразования», «новые глаголы», «неологизмы».

Пополнение лексической системы современного русского языка не ограничивается только неологизмами, окказионализмами и потенциальными словами. Дело в том, что вследствие демократизации языка в нём появляются единицы, которые лингвисты называют включениями (В.Д. Бояркина), вхождениями (Н.З. Котелова), внутренними заимствованиями (В.Г. Костомаров), заимствованиями из просторечия, профессиональной речи, жаргонов и т.д. (Л.П. Крысин).

Наш материал не позволяет зарегистрировать факт перехода лексем из чётко ограниченной области употребления (разговорная речь, профессиональная речь, жаргон, просторечие, диалектная речь) в сферу литературного языка, так как анализируемые нами производные глаголы не утратили своей стилистической маркированности. Однако мы можем констатировать, что слова подобного рода в настоящее время широко образуются. Такие лексемы мы будем называть стилистически окрашенными образованиями.

Нельзя обойти молчанием этот тип глагольных образований в силу того, что в русском языке последних десятилетий их количественный состав приобрёл довольно внушительные размеры, и потому они представляют собой важную часть современной словообразовательной системы.

Одной из задач настоящего исследования является выявление структурно-семантических особенности глагольных новообразований с модификационным значением. Дериваты с такой семантикой исследуются нами в первую очередь потому, что мутационные процессы в сфере глагольного словообразования уже достаточно детально изучены, они практически реализовались и дают малое количество производных. Больше всего дериватов наблюдается в пределах модификации. Для того чтобы описать особенности производных с модификационными значениями, необходимо чётко разграничивать мутацию и модификацию во внутриглагольном словообразовании. Во втором параграфе главы освещается вопрос об объёме этих типов деривационного значения. Различие между ними заключается в содержании словообразовательной семантики глагола. Признаком мутации является пространственное значение присоединяемого префикса или конфикса, а количественно-временное значение служит признаком модификации.

Третий параграф содержит описание общественных явлений, повлиявших на словообразовательную систему русского языка. Радикальные политические и социально-экономические преобразования, происшедшие в конце XX века, способствовали более яркому проявлению карнавального начала, все формы которого нашли отражение в телевизионных программах, в повседневном быте, в газетах и журналах, а следовательно, и в речи.

Карнавализация повлияла не только на лексическую, но и на словообразовательную систему русского языка.

В четвёртом параграфе на конкретном языковом материале отражается влияние фактов действительности на язык. Для иллюстрации этого процесса мы, воспользовавшись данными справочников НСЗ-60, НСЗ-70, НСЗ-80 и Словаря XX века, выделили глагольные новообразования с приставками-модификаторами, произвели их подсчёт и попытались проследить, в какое время тот или иной префикс преобладал в количественном отношении, и установить, чем это объясняется. Результаты проведённой работы представлены в таблице.

Количественная характеристика глагольных приставок-модификаторов

Приставки-модификаторы	НСЗ-60	НСЗ-70	НСЗ-80	Словарь XX века
Вы-	2%	-	-	-
До-	-	6%	11%	-
За-	43%	20%	40%	48%
На-	-	7%	-	-
О-	13%	2%	-	4%
От-	13%	10%	5%	4%
Пере-	-	22%	13%	4%
По-	-	2%	4%	4%
Под-	2%	10%	5%	-
При-	-	-	-	13%
Про-	2%	7%	13%	-
Раз-	5%	7%	5%	13%
С-	20%	7%	4%	10%

Среди глагольных неологизмов, выделенных в названных справочниках доминирующее в количественном отношении положение занимают новообразования с префиксом за- (они составляют в указанных изданиях одну треть всех производных с модификационными приставками). Более того, эти дериваты иллюстрируют практически все значения, свойственные указанному префиксу (кроме значения 'совершить одно действие вслед за другим', которое выражает данная приставка в сочетании с замкнутой группой глаголов, обозначающих акты приёма пищи): 1) 'совершить действие заблаговременно, с перспективой на будущее' (застолбить, залитовать, запакетировать, зааккумулировать и др.); 2) 'интенсивно воздействуя на объект, довести его до нежелательного результата' (заформализовать, зарегламентировать, захлопать, затопать и др.); 'начать действие, названное производящей основой' (завспоминать, засемафорить, задействовать, запепелиться и др.).

Чем объяснить высокую активность указанной приставки, её способность сочетаться с широким кругом глагольных лексем, её деривационные возможности, превосходящие потенции других приставок?

Ответ на этот вопрос кроется в модификационных значениях, связанных с наличием в производных глаголах этого префикса, их востребованности самой жизнью, эпохой. Так, например, появление широкого круга новых глагольных лексем со значением 'совершить действие заблаговременно, с перспективой на будущее,' количественное преобладание их над другими (45 %) обусловлено социально - политической обстановкой в России 60-90-х годов ХХ века. Небезынтересно отметить и тот факт, что запас, заготовка чего-либо заблаговременно, впрок характеризует менталитет русского человека. Об этом свидетельствуют народные пословицы и поговорки: «Готовь сани летом, а телегу - зимой», «Запасливый лучше богатого», «Запас беды не чинит», «Запасливый нужды не терпит» и т.д.

Актуализация глагольных производных со значением 'интенсивно воздействуя на объект, довести его до нежелательного результата' также обусловлена изменениями в жизни общества. Для двух последних десятилетий ХХ века характерна переоценка всех ценностей и связанная с этим процессом буря негативных эмоций, всплеск неодобрительного отношения к реалиям былого времени. Именно поэтому образования с указанным значением регистрируются преимущественно в словарях 80-90-х годов, а не в изданиях 60-70-х годов.

Существование и появление новых глагольных лексем со значением 'начать действие' обусловлено, скорее всего, психологией человека, логикой его мышления. Ведь не случайно акт начала мыслится как самый главный, существенный в цепи следующих друг за другом действий. Ср. в связи с этим наличие в русском языке таких поговорок, как «Самое главное - начать», «Доброе начало - половина дела», «Почин всего дороже», «Зачин дело красит», «Зачинается, починается, от начала начинается», «Где не было начала, не будет и конца» и т.д.

Что касается других префиксов, представленных в таблице, то, например, активизация в 80-е годы глагольных образований с приставкой пере-, обозначающих совершение действия заново и/или иначе, вызвана происходящим в обществе переосмыслением прежней жизни, былого опыта. В целом наблюдения за глагольным словообразованием последних десятилетий показывают, что изменения в общественной жизни связаны с актуализацией в языке тех или иных модификационных префиксов. Это доказывает способность приставки отражать явления объективной действительности.

Глава II. Структурно-семантические особенности глагольных новообразований. Анализ более 500 глагольных новообразований позволил выделить следующие группы производных на основе их структурно-семантических особенностей:


Отглагольные производные		Отыменные производные
Образования по гротескному принципу	Образования по закону языковой экономии	Отыменные производные

Наличие гротескных образов в окружающей действительности,
являющихся результатом стремления к совмещению несовместимого,
привело к появлению отглагольных производных, образованных по
гротескному принципу. Их особенностью является то, что они возникают в
результате присоединения модификационных префиксов (иногда в
комплексе с постфиксом) к глаголам качественного состояния, отношения и
интеллектуальной деятельности, что в принципе противоречит их
сочетаемостным возможностям (ср.: допридумать, допонять,
доразрешаться, зауважать, запрезирать, законфликтовать, наволноваться,
отзнакомиться, отулыбаться, переувлечься, посоображать,

провспоминать, распереживаться, сдедуктировать и др.).

Динамичный темп жизни, моментальная смена событий и явлений обусловили создание новых глаголов в соответствии с «законом экономии языковых усилий» (А. Мартине), действие которого выражается в замене словосочетаний, носящих, как правило, характер устойчивой языковой номинации, однословными наименованиями.

В русском языке имеются глаголы, для которых возможна модификация значения. Они относятся к лексико-семантической группе «действие и деятельность». А временные и количественные способы действия ориентированы в первую очередь на семантику именно таких глаголов. Однако в силу различных причин, прежде всего лексических, многие из них не имели однословных модификационных производных и функционировали в виде словосочетаний, отражая те или иные процессы лексическими средствами. Стремление к упрощению и универсализации языковой системы привело к замене их однословными наименованиями, в которых модификационное значение реализуется с помощью деривационных морфем. Так в современном языке в результате действия закона языковой экономии появляются отглагольные образования.

В их производстве участвуют (иногда в сочетании с постфиксом) префиксы ВЫ- (выгулять, выцеловать), ДО- (дообъяснить, доогрубить, доссориться, досутяжничать, досклочничать, допропить и др.), ЗА-(заангажировать, закомпоновать, зарегла-ментировать, зацентрализовать, зафонтанировать, заизвиваться, заоборачиваться и др.), НА-(наспекулироваться, наанализировать, набастовать и др.), О-(обсмотреться, обхамить, обустроить), ОТ- (отстрадовать, отговорить, оттанцеваться, отмитинговать, оттре-нировать и др.), ПЕРЕ-(переакцентировать, перезаказать, переутвердить, перерисовать, перенадорваться, передраматизировать, переконспи-рировать и др.), ПО-(поприседать, поподтягиваться, пообъяснять), ПОД- (подзагнуть, подутратить, подхлопать, подтопать и др.), ПРИ- (приостановить, приумножить, приворковать), ПРО- (проанатомировать, протестировать,

проигнорировать, проинтервьюировать и др.), РАЗ- (разгазировать, растренироваться, разрегулировать и др.), С- (сориентировать, спрогнозировать, состроумничать и др.).

В образовании новых глаголов, возникших в результате действия закона экономии языковых усилий, принимают участие практически все приставки, известные русскому языку. Это явление не исчерпало всех своих возможностей, поэтому производство подобного рода дериватов будет и впоследствии активно осуществляться.

Социальные скачки, политические переломы, нарушение связей между
традицией и новыми явлениями в нашей жизни отразились и на
деривационной структуре отыменных производных. Дело в том, что
словообразовательная семантика новых глаголов типа РАЗГРУЗИНИТЬ,
ОТДЕКРЕТИТЬСЯ, ДОУПЫРИТЬСЯ, ДОБАЛАГАНИТЬСЯ,

НАУЛЬТИМАТИРОВАТЬ, ПЕРЕГЕНЕРАЛИТЬ напоминает глагольную
модификацию. Например: разгрузинить ('лишить кого-либо свойств, качеств
грузина') - имеет значение аннулирования (ср.: расшифровать, разобрать,
разморозить), отдекретиться ('выйти из декрета') - имеет финитивное
значение (ср.: отвоеваться, отработаться), доупыриться ('разговаривая про
упырей, испугаться'), добалаганиться ('устраивая балаган, прийти к
нежелательному результату') - имеют значение доведения действия до
нежелательного результата (ср.: доиграться, допрыгаться, дошалиться,
доболтаться), наультиматировать ('выдвинуть ультиматум,

наябедничать') - имеет кумулятивное значение (ср.: наболтать, наврать, нарассказать), перегенералить ('слишком увлечься генеральской должностью') - имеет значение «сверх меры» (ср.: передержать, перемочить, переварить).

Однако применительно к названным глаголам говорить о модификации не приходится. Они образованы от существительных грузин, декрет, упырь, балаган, ультиматум, генерал при помощи приставок раз-, от-, до-, на-, пере- и глагольных суффиксов -и-, -ирова- (иногда в сочетании с постфиксом -ся), в то время как суть глагольной модификации состоит в изменении значений беспрефиксных (реже префиксальных) глаголов c точки зрения временных, количественных и специально-результативных характеристик.

Таким образом, особенностью исследуемых отыменных производных является то, что однокорневые глаголы, от которых они могли быть образованы, в русском языке отсутствуют. Возникновение этих дериватов происходит путём «межчастеречного скачка», путём нарушения существующих моделей словообразования, ибо модификационные приставки присоединяются к реально существующим глаголам. В данном же случае происходит деривационный скачок, так как слов «грузинить», «декретить(ся)», «упырить(ся)», «балаганить(ся)», «ультиматировать», «генералить» в языке нет.

Отмена всех иерархических отношений, перемещение иерархического верха вниз и, как следствие, демократизация языка вызвали появление стилистически окрашенных образований. Подобные производные занимают

особое положение среди новых глаголов. Это обусловлено рядом причин. Во-первых, они образуются от глагольных и именных основ. Ср.: дериваты попсиховать, подсуетиться, среагировать мотивированы глаголами, а для производных лажануться, лопухнуться, офигеть производящими являются имена существительные. В-вторых, в их состав могут входить образования по гротескному принципу (завспоминать) и по закону экономии языковых усилий (заболтать, подзагнуть). Можно было рассмотреть стилистически окрашенные образования внутри описанных выше групп производных (см. отглагольные и отыменные дериваты). Однако, если учитывать их значительный удельный вес в языке, а также причины, способствовавшие активизации производства таких дериватов, представляется целесообразным описать их отдельно.

Чаще всего они имеют в разговорную или просторечную окраску (завозражать, забичевать и др.).

Стилистически маркированные глаголы имеют синонимы в литературном языке. Ср.: ЛАЖАНУТЬСЯ, ЛОПУХНУТЬСЯ - ошибиться, сглупить, ОФИГЕТЬ - удивиться и т.д. Следовательно, авторы, используя данные слова в своих текстах, руководствуются определёнными художественными или сугубо прагматическими задачами. Можно назвать несколько причин, которыми обусловлено появление стилистически окрашенных глаголов в тексте: 1) потребность кратко выразить мысль; 2) стремление дать оценку описываемому, подчеркнуть своё отношение к предмету речи; 3) необходимость избежать повторов; 4) с помощью необычного в рамках избранного стиля слова обратить внимание на его семантику; 5) желание подчеркнуть свою индивидуальность, реализовать своеобразную манеру письма; 6) стремление максимально приблизить текст к речевому обиходу потенциальных читателей; 7) намерение соответствовать моде на отрицание каких бы то ни было норм и образцов.

Последние три причины (5, 6, 7) не являются объективными факторами появления стилистически окрашенных дериватов в тексте, так как они в первую очередь нацелены на создание художественного имиджа того или иного автора (их описание может составить предмет отдельной работы).

В большинстве же случаев фигурируют первая и вторая причины, причём иногда они действуют в комплексе, одновременно. Например, в предложении В 1841 году Николай I здорово лопухнулся, подписав в Лондоне конвенцию о нейтрализации морских проливов (Комсомольская правда, 23.04.98) автор при помощи стилистически окрашенного глагола даёт отрицательную оценку описываемому событию. Разговорный дериват отксерить (вместо сочетания сделать ксерокопию) используется в целях экономии речевых средств: Попросил отксерить один документ (Сегодня, 26.06.93). Лексема потусоваться употребляется в тексте сразу по двум причинам: с целью подчеркнуть негативное отношение автора к предмету речи и при этом кратко выразить мысль (стилистически окрашенный глагол заменяет целое предложение: потусоваться - значит 'беззаботно провести время в компании друзей, знакомых'): Это взрослый человек понимает, что

единственное спасение от всех бед - работа, а подростку, ему же первое дело - потусоваться, погорлопанить в компании себе подобных (Огонёк, 1991, 34).

Зачастую префиксальные, суффиксальные и префиксально-суффиксальные производные, имеющие стилистическую окраску, образуются от разговорных и просторечных глаголов и существительных. Например, просторечный глагол распсиховаться ('прийти в возбуждённое, нервное состояние; разнервничаться') мотивирован просторечным же словом психовать.

Однако нередки случаи, когда стилистически маркированные дериваты образованы от нейтральных слов. Ср., например: глагол редактировать, относящийся к сфере литературного языка, в результате префиксации (заредактировать - 'подвергнуть чрезмерной редакторской правке') приобретает разговорную окраску. Таким образом, присоединение префикса к исходному глаголу способно менять не только его грамматические (видо-временные характеристики, сочетаемостные отношения), но и стилистические особенности.

Возможно также использование в тексте стилистически окрашенных дериватов из профессиональной речи (пролечить, перекатать и др.) и диалектной сферы (запоскрипывать, запохаживать, запуржить).

Глава III. Функционирование глагольных новообразований в тексте. Глаголы являются неотъемлемой частью художественного и публицистического текста. Они придают ему живость, эмоциональность, энергию, динамику, экспрессивность. Особенно интересными в этом отношении представляются глагольные новообразования.

Для реализации своего замысла авторы используют различные приёмы включения их в контекст: 1) толкование значения, приближающееся к словарному; 2) использование «мотивирующих суждений»; 3) насыщение текста словами, образованными по одной модели; 4) насыщение текста словами, образованными по разным моделям; 5) введение конструкций с обобщающим словом; 6) приём повтора корня.

Использование этих приёмов способствует тому, что текст оживляется, становится более интересным и привлекательным как для читателей, так и для исследователей языка.

Наиболее яркое воплощение своего значения глагольные новообразования получили в произведениях таких современных писателей, как Б. Акунин и Н. Горланова.

Действие акунинских произведений о Фандориных (циклы «Приключения Эраста Фандорина» и «Приключения магистра») происходит преимущественно в Москве или её окрестностях (за исключением, пожалуй, романов «Турецкий гамбит» и «Левиафан»). Москва в этих циклах разная: и автором, и героями, и читателями она воспринимается совершенно по-иному. Это обусловлено, во-первых, тем, что временной разрыв между событиями, описанными в указанных сериях романов, составляет примерно 100 лет. Во-

вторых, разница между Москвой XIX и XX веков в этих циклах обусловлена авторской установкой. В «Приключениях магистра» столица изображается такой, каковой она является на самом деле, а в романах об Эрасте Фандорине Б. Акунин её несколько идеализирует. Разница в описании Москвы в двух циклах проявляется и на уровне языка. Интересно проследить этот процесс на примере глагольных новообразований.

В цикле об Эрасте Фандорине они отсутствуют. Это обусловлено, видимо, даже не временем действия (хотя время всё-таки имеет немаловажное значение: ведь многих из тех слов, которые мы используем сейчас, в XIX столетии просто-напросто не существовало). Отсутствие новых глаголов объясняется авторской установкой на создание идеализированной столицы, которая является хранительницей обычаев и традиций. Кроме того, в условиях уютной и комфортной атмосферы детектива слова, режущие слух, заставляющие обратить на себя внимание из-за необычности своей формы или неуместности в рамках данного художественного произведения, абсолютно неприемлемы.

Иначе обстоит дело в цикле «Приключения магистра». В романах этой серии ярко проявляется карнавальное начало, что обусловлено и временем действия, и авторской установкой, и жанровой природой произведений.

Фамильярно-площадная речь находит своё выражение в использовании автором на страницах художественного произведения разговорных и просторечных глаголов - стилистически окрашенных образований. Например, ПОМУХЛЕВАТЬ: Немножко помухлевать - это можно, это по-людски («Алтын-толобас»); ПОПСИХОВАТЬ: Значит, вы его ботинок? -кивнула она в направлении сцены. - Пришли попсиховать? («Внеклассное чтение»); ДОМАЧИВАТЬ: - Ну да, - кивнул Соловьёв, - самооборона: три контрольных в черепок. Или ты скажешь ментам, что это твой друг Владик его домачивал? («Алтын-толобас»); ВЫМАТЕРИТЬСЯ: Хотел вовсе откусить, но Яичный, выматерившись, ткнул Собкора указательным пальцем другой руки куда-то под скулу, и от этого лицо вдруг одеревенело, челюсти разжались сами собой («Внеклассное чтение»); ЗАДУРИТЬ: - Как скажете, Николай Александрович. - Жанна вдруг сделалась совершенно серьёзной. - Если хотите - буду обращаться на «вы». Только смотрите, не задурите в последнюю минуту («Внеклассное чтение»); ЗАКУМАРИТЬ: -Это Куцый вам так разъяснил? Что я, антихрист, задумал всю Россию закумарить («Внеклассное чтение»); ПОКОБЕНИТЬСЯ: Предложили ему выпить. Он покобенился немного - служба, мол, но однако противился недолго («Внеклассное чтение») и др.

Множество глагольных новообразований в романах о магистре создаётся по гротескному принципу. Например: ПОПЕРЕЖИВАТЬ: Раньше, конечно, я бы ещё больше мучился, а теперь немножко попереживал, потом скушал два пирожных и уснул («Алтын-толобас»); ПОУМИЛЯТЬСЯ: Маменька послушала немного, поумилялась и ушла в гостиную («Внеклассное чтение»); ЗАСЕРДИТЬСЯ: Кажется, он вообразил, что в подвал проник какой-то бродяга и засердился («Алтын-толобас»);

ОТСМЕЯТЬСЯ: Отсмеявшись, Жанна сказала… («Внеклассное чтение»); ОТХИХИКАТЬСЯ: Подождав, пока накокаиненная женщина-вамп отхихикается, Ястыков продолжил… («Внеклассное чтение»); ДОУЛЫБАТЬСЯ: Теперь дошла очередь и до Карповых -российская Юнона, ещё не доулыбавшись, повела взором с Мити на папеньку («Внеклассное чтение»); 3ЗАОГЛЯДЫВАТЬСЯ: Сказал и сам напугался, ажрот себе зажал, по сторонам заоглядывался («Внеклассное чтение»); ЗАОЗИРАТЬСЯ: Верховой привстал на стременах, заозирался вокруг («Внеклассное чтение»); Николас приподнялся на локте, заозирался вокруг («Алтын-толобас»).

Калейдоскопический характер описываемых в романах о магистре событий определяет появление в них глагольных образований по закону языковой экономии: ДОВСХЛИПЫВАТЬ: Павлина, ещё не довсхлипывав до конца, улыбнулась, а Митя подумал: вот воистину искусный рассказчик («Внеклассное чтение»); ДОСТУКИВАТЬ: - Я д-думал, Татьяна не п-передаст, - достукивал зубами остатки озноба Ника. - П-почти не надеялся («Внеклассное чтение»); ЗААБОНИРОВАТЬ: То есть, разумеется, будучи главным редактором, Алтын не заплатила ни копейки - так сказать, злоупотребила служебным положением (перед самой сдачей номера слетела полоса, заабонированная постоянным рекламодателем, стрип-клубом «Либидиная песня»), но всё равно подарок был царским («Внеклассное чтение»); ЗАОБОРАЧИВАТЬСЯ: В зале заоборачивались, а графиня кликнула слугу - поменять скатерть («Внеклассное чтение»); ЗАИЗВИВАТЬСЯ: - Иосиф Гурамович! - заизвивался Сергеев, тщетно пытаясь вывернуться… («Алтын-то лобас»); ПООБЪЯСНЯТЬ: Пусть покрутится Седой, пусть пообъясняет, что за дела у него были с этим отморозком («Алтын-толобас») и др.

Помимо названных, есть у Б. Акунина ещё один романный цикл под названием «Приключения сестры Пелагии». С романами из серии «Приключения Эраста Фандорина» он связан временем действия: это эпоха Александра III. Главные герои цикла, монашка Пелагия и её духовный наставник владыка Митрофаний, живут в провинциальном городе Заволжске, где царят «тишь и благолепие, по дорогам не шалят, не убивают, и даже волки в здешних лесах из-за обилия живности заметно толще и ленивее, чем в прочих губерниях». Жители этой местности, к числу которых относится и неперсонифицированный повествователь, восклицают: «Хорошо живём, дай Бог всякому».

Временем и местом действия обусловлено отсутствие глагольных новообразований в первых двух романах («Пелагия и белый бульдог», «Пелагия и чёрный монах»). Не приходится ожидать их и в следующих произведениях из этой же серии. Однако в этом отношении Б. Акунин обманул своих читателей: в романе «Пелагия и красный петух» он использовал 10 глагольных новаций.

Чем же объясняется факт наличия неологизмов там, где их в принципе быть не должно?

Прежде всего тем, что «Пелагия и красный петух» представляет собой последний и потому особый роман.

В этом произведении уровень фантастики, мистики выходит за пределы разумного объяснения. Никто не может ни опровергнуть, ни фактически подтвердить происходящее.

В этом же романе автор позволяет себе корректировать историю христианства, утверждая устами своего героя, что Иисус Христос жив, что вместо него распяли другого человека.

Все эти факторы обусловили появление глагольных новообразований в речи героев и неперсонифицированного повествователя: СДЕДУКТИРОВАТЬ (Кто бы это мог быть, рассеянно подумала Пелагия, чьи мысли были всё ещё заняты пещерами и красными петухами. Мало кому дозволялось гулять по саду и тем более в позднее время. Отец Усердов? Нет, у духовной особы шаг уже, ибо стеснён рясой, сдедуктировала Пелагия), ПЕРЕЗАРАЗИТЬ (Стеклянный Глаз закис от смеха - так, бывало, хихикали девочки у Пелагии на уроке, когда одной попадёт в нос щекотная, бессмысленная смешинка, да и перезаразит весь класс), НАРЕФОРМАТОРСТВОВАТЬ (Пелагия и в самом деле так думала. Занять место начальницы заволжской школы для девочек архиерей благословил её всего полгода назад, по смерти сестры Христины, однако за этот недолгий срок Пелагия успела нареформаторствовать вполне достаточно, чтобы навлечь на себя неудовольствие синодского начальства), ПОУЖАСАТЬСЯ (Ну, поохали, поужасались, многие и поплакали, потому что в Заволжске у новопреставленного было немало доброжелателей, не говоря уж об обширном семействе), ПОДЕДУКТИРОВАТЬ (- Жаль. Подедуктировали бы вместе. А ещё больше жаль, сестрица, что вы не служите в сыске), НАРЕГУЛИРОВАТЬСЯ (- Мне же и поручили подготовить реформу, которая призвана урегулировать взаимодействие органов полицейского дознания и судебного следствия. Что называется, сам напросился. Теперь вот, подобно Вечному Жиду, скитаюсь по городам и весям. Нарегулировался так, что хоть волком вой), СНЕБРЕЖНИЧАТЬ (- А ведь верно… Да и потёки крови на лице имеют направленность от затылка к носу. Вы правы. Каюсь, снебрежничал), НАСВОЕВОЛЬНИЧАТЬ (- Вы насвоевольничали, любезнейший?), НАТОРОПЫЖНИЧАТЬСЯ (На сбор потребной информации ушло пять дней. Какой-нибудь торопыга управился бы и быстрей, потому что привычки и маршруты объекта были похвально однообразны, но суету Яков Михайлович не уважал, да и хватит уже, наторопыжничались), ПЕРЕКОРМИТЬСЯ (Говорит, хотел знать про женщин всё: как они устроены, что у них внутри, каким ключиком заводятся. Узнал во всех подробностях, - снова хохотнул Кеша. -Да, видно, перекормился).

Особый интерес представляет изучение глагольных новообразований, используемых в женской прозе. В рассказах Н. Горлановой подобных словообразовательных новаций не слишком много (12 глаголов, один из которых употребляется трижды). Нельзя сказать, что её произведения пестрят новыми глаголами, равно как и новыми словами других частей речи.

Несмотря на сложность, а иногда и принципиальную неразрешимость конфликтов, описываемых этой писательницей, проза её тем не менее спокойна, размеренна, лишена излишней экспрессии. Такое положение вещей объясняется тем, что герои Н. Горлановой не борцы, они прекрасно понимают, что жить так, как живут они, нельзя, но противостоять жестокому миру не хотят или не могут. Все их попытки что-либо изменить заканчиваются неудачей, с которой им остаётся только смириться.

Немногочисленность (но всё-таки не полное отсутствие) глагольных новообразований у Н. Горлановой позволяет говорить об их принципиальной значимости. Если они используются в текстах, состоящих по большей части из узуальной лексики, значит, их употребление имеет немаловажное значение.

Глагольные новообразования у Н. Горлановой выполняют прежде всего характерологическую функцию, то есть служат средством речевой характеристики персонажей.

Много новых глаголов вкладывает писательница в уста своих героев-детей: НАОТВЕЧАТЬСЯ: - Ты не хочешь переходить из этой школы? / -Пока студентка у нас - не хочу. Можно вдоволь наотвечаться, потому что студентка спрашивает тех, кто тянет руку, а Раиса Константиновна -тех, кто не поднимает руку («Дипломаты»), ОТХЛЕБНУТЬСЯ: -Захлебнёшься и не отхлебнёшься! («Превращение Наташи из обезьяны в человека»), ДОУПЫРИТЬСЯ: Но далее разговор, незаметно направляемый Наташей, всё же перешёл на упырей, и в конце концов по коже обоих пошли упырышки, то есть пупырышки. Хотя вечер ещё был светлым, ясным. / -Доупырились, - сказал Егор. - Давай по-другому играть («Радуга каждый день»).

Иногда неологизмы появляются и в речи неперсонифицированного повествователя (ср. рассказ «Как устроена любовь?»). Это происходит тогда, когда рассказчик отождествляется с героем-филологом, начинает мыслить и говорить, как он: Павел учился на третьем курсе, но на равных с нею пытался распонять, как устроен мир и в нём человек; Юле стало так хорошо, что она до слёз зажалела всех: и Павла, и себя, и свою бабушку, которая сильно сдала за последние месяцы, стала плохо ходить; И вот эта Балабанова как-то пригласила Павла отремонтировать телевизор, потом -проигрыватель, при этом, конечно, магнетизировала его своими разноцветными глазами и домагнетизировала до того, что он на свиданиях с Юлей стал много рассказывать про дом Балабановых, про её забавную коллекцию кукол; Ни с кем больше не сможет она целоваться, ни с кем -выцеловала весь запас своей нежности. Во всех приведённых цитатах глагольные новообразования передают чувства героини, бушующие в ней эмоции.

Глагольные новообразования, которые использует писательница в своих текстах, могут быть напрямую обусловлены тематикой произведения. Так, в её прозе встречаются новые глаголы, связанные по своей семантике с процессом родов: Сейчас не хочу [рожать] - ещё не отдекретилась. Мне

ещё две недели гулять можно, и совсем ни к чему эти денежки дарить кому-то; Алёна уже поняла, что она не на шутку зарожала («История озера Весёлого»).

Кроме того, глагольные неологизмы могут выступать в качестве элемента, призванного подчеркнуть важность для героя того или иного момента жизни, правильность сделанного им выбора (например, функции глагола зауважать в рассказе «Жанна д'Арк из шестого "В"»).

В заключении диссертации изложены основные результаты исследования:

1. В последние десятилетия XX века лексическая система русского
языка достаточно активно пополняется глагольными новообразованиями, что
свидетельствует о неисчерпанности деривационного потенциала данной
части речи. В этом нас убеждает обращение к периодическим изданиям 2001-
2003 гг., к художественным текстам современных авторов, телевизионным
программам, к данным НСЗ-60, НСЗ-70, НСЗ-80, Словаря XX века и
«Толкового словаря русского общего жаргона». Нами зафиксировано более
500 глагольных производных преимущественно с модификационным
значением, появившихся в конце минувшего столетия. Особая активность в
этом процессе характерна для дериватов с префиксом ЗА-. Они составляют
одну треть от общего числа глагольных новообразований.

Отличительной особенностью словообразовательной системы последних десятилетий является увеличение числа отыменных глаголов, образование которых происходит путём «межчастеречного скачка». В целом же отглагольные дериваты количественно преобладают над производными с именными мотивирующими основами. В процентном отношении указанные группы новообразований составляют 90% и 10% соответственно.

2.        Факты действительности влияют не только на лексическую, но и на
словообразовательную   систему русского языка.   Иллюстрацией к этому
утверждению служит произведённый нами количественно-сопоставительный
анализ    глагольных    новообразований    с    приставками-модификаторами,
осуществлённый на основе материалов НСЗ-60, НСЗ-70, НСЗ-80 и Словаря
XX    века.    Его    результаты    наглядно    демонстрируют,    как    явления
общественной жизни активизируют процессы возникновения дериватов с
теми или иными формантами.

3.        Семантико-словообразовательная структура новых глаголов также
тесно связана с процессами, происшедшими в нашей жизни на рубеже
тысячелетий. Так, стремление к эклектизму, проникшему буквально во все
сферы окружающей действительности (культуру, науку, искусство, моду и
т.д.),   вызвало   появление   глагольных   новообразований   по   гротескному
принципу. Отличительная особенность данных дериватов состоит в том, что
они   произведены   на   основе   сочетания   семантически   несовместимых
компонентов.

4. Стремительный темп современной жизни, тяготение к упрощению и
сведению до минимума языковых ограничений и средств речевого

выражения обусловили процессы активного производства новообразований по закону экономии языковых усилий. Это явление далеко не исчерпало себя, так как имеется ещё множество нейтральных и стилистически отмеченных глаголов, для которых возможна модификация значения, выражающаяся деривационными средствами.

5. Анализируемые в работе новообразования могут быть мотивированы
не только глагольными, но и именными основами. В последнем случае
наблюдается   явление   чересступенчатого   словообразования,   активизация
которого также обусловлена явлениями объективной реальности (постоянно
ускоряющийся    темп    жизни,    её    скачкообразное    развитие    и    т.п.).
Словообразовательная система не успевает реагировать на происходящие в
обществе изменения, в результате чего в словообразовательных цепочках
возникают   лакуны,   наблюдается   выпадение,   а   точнее   невосполнение
некоторых звеньев.

Внимание с нашей стороны к отыменным новообразованиям вызвано тем, что в них начинают развиваться модификационные значения (начало, конец, интенсивность действия и др.), которые до недавнего времени были свойственны лишь отглагольным дериватам.

6. Процентное соотношение между выделенными группами
новообразований можно наглядно представить в виде следующей
диаграммы:

10% 15%

7. Основными источниками пополнения языка стилистически
окрашенными образованиями являются разговорная речь, просторечие,
жаргоны, диалектная и профессиональная речь. Подобные дериваты могут
быть образованы как от нейтральных, так и от стилистически окрашенных
основ. Существует несколько причин, побуждающих авторов вводить в
тексты данные производные.

8. Круг глагольной лексики пополняется преимущественно словами
внутриязыкового происхождения (то есть дериватами, образующимися путём
сочетания уже известных языку корневых и аффиксальных морфем), так как
в жизни практически не возникает новых действий или процессов.
Основными способами образования новых глаголов являются префиксация
(иногда в сочетании с постфиксацией) и префиксация в сочетании с
суффиксацией.

9. Стилистические возможности глагольных новообразований широко используются в художественных и публицистических произведениях. Выделяется несколько способов включения подобных дериватов в контекст, нацеленных на то, чтобы придать художественной и публицистической речи силу, эмоциональность, динамизм.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях автора:

1. Современная жизнь в зеркале глагольных неологизмов //
Филологический дискурс. Тюмень, 2002. № 3. С. 59-63.

2. Глагольные неологизмы с модификационным значением в аспекте
взаимосвязи лексики и словообразования // Актуальные вопросы русистики.
Тюмень, 2003. С. 65-70.

3. Глагольные новообразования: динамика актуализации приставок-
модификаторов // Актуальные вопросы русистики. Тюмень, 2003. С. 70-74.

4. Новая глагольная лексика (новообразования с префиксом за-) //
Актуальные вопросы лингвистики. Тюмень, 2003. С. 97-99.

5. Прошлое и настоящее Москвы сквозь призму глагольных
новообразований в романах Б. Акунина («Приключения Эраста Фандорина»
и «Приключения магистра») // Город как культурное пространство. Тюмень,
2003. С. 263-269.

Работа выполнена на кафедре русского языка и методики его преподавания в начальной школе Омского государственного педагогического университета

Научный руководитель доктор филологических наук, профессор

Павлова Наталья Алексеевна

Официальные оппоненты: доктор филологических наук, профессор

Лебединская Валентина Андреевна

кандидат филологических наук, доцент Павлова Любовь Константиновна

Ведущая организация: Омский государственный университет

Защита состоится 22 ноября 2002 г. в 12 часов 30 минут на заседании диссертационного совета К 212.274.02 по защите диссертаций на соискание ученой степени кандидата филологических наук в Тюменском государственном университете по адресу: 625003, г. Тюмень, ул. Семакова, 10, ауд. 211.

С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке Тюменского государственного университета.

Автореферат разослан " "_______ 2002 г.

Ученый секретарь

диссертационного совета

доктор филологических наук,

профессор Вараксин Л.А.

Общая характеристика работы

Достижения современной отечественной фразеологии связаны с активным процессом системного изучения фразеологических единиц в самых разных аспектах: исследуется семантическая структура и семантическая типология, грамматика, деривационные явления во фразеологии, функционирование фразеологических единиц в языке и речи, синтаксические свойства фразеологизмов, системные свойства и отношения фразеологических объектов и их взаимодействие с другими уровнями языка, место и роль фразеологии в общей языковой картине мира (работы В.М. Мокиенко, Н.Ф. Алефиренко, Ю.А. Гвоз-дарева, Н.М. Шанского, Р.Н. Попова, А.М. Мелерович, А.М. Чепасовой, Е.И. Дибровой, А.В. Жукова, В.А. Лебединской, Л.П. Гашевой, Е.Н. Ермаковой, Г.И. Михайловой, Ф.И. Никоновайте, М.А. Фокиной, М.В. Шамановой, Т.В. Пономаревой, Л.Г. Золотых и др.).

Омонимия как одно из проявлений системной организованности номинативных единиц была и остается одной из важнейших проблем лингвистических исследований. Научные идеи Н.И. Греча, А.Х. Востокова, Л.А. Булаховского, Л.В. Щербы, Ш. Балли, В.В. Виноградова, Д.Н. Шмелева в области теории омонимии получили свое развитие в исследованиях последнего времени (работы В.В. Бабайцевой, Л.В. Бортэ, О.М. Ким, А.М. Чепасовой, В.Т. Бондаренко, В.В. Истоминой, М.И. Сидоренко, В.М. Глухова, Н.А. Павловой и др.). Вместе с тем значительный круг вопросов в этой области остается нерешенным. Так, к числу малоизученных относится вопрос о многочленных фразеологических омонимах.

Актуальность избранной темы определяется важностью изучения структурных и семантических свойств многочленных фразеологических омонимов, выявления объективных критериев и принципов разграничения омонимичных единиц внутри многочленного фразеологического ряда, установления взаимосвязей между фразеологической омонимией и полисемией, синонимией и вариантностью. Актуально определение степени охвата фразеологических единиц многочленными омонимическими отношениями и степени распространения разных типов многочленных омонимов, разработка вопросов фра-зеографии.

Объектом исследования являются многочленные фразеологические омонимы. Многочленный фразеологический омонимический ряд состоит из трех и более фразеологических омонимов и представляет собой один из частных случаев проявления омонимических отношений между фразеологизмами.

Цель настоящей работы состоит в выявлении корпуса многочленных фразеологических омонимов, в исследовании омонимических отношений внутри многочленных фразеологических рядов, в комплексном сопоставительном описании структурных и семантических свойств многочленных фразеологических омонимов.

Поставленная цель предполагает решение следующих задач:

1. Определить степень охвата многочленными омонимическими отношениями фразео
логизмов русского языка.

2. Описать структурную организацию многочленных фразеологических омонимов, их
компонентный состав и типы структурного варьирования.

3. Исследовать семантическую структуру многочленных фразеологизмов-омонимов.

4. Определить критерии разграничения разных типов омонимов внутри ряда.

5. Выявить направления семантического развития в исследуемом материале.

6. Составить свод многочленных фразеологических омонимов.

Методы исследования. Цели и специфика описываемого материала определили выбор методов исследования. Для решения поставленных задач использовался общеметодологический системный подход и частные научные методы:

описательный метод, позволивший передать специфику омонимических отношений во фразеологии;

сравнительно-сопоставительный метод, который применялся при выявлении дифференциальных признаков многочленных фразеологических омонимов разных типов;

метод компонентного анализа использовался для исследования структуры фразеологического значения;

дистрибутивный метод дал возможность изучить сочетаемость многочленных фразеологизмов-омонимов.

Кроме указанных, мы применяли метод семантической идентификации, который использовался при передаче значений фразеологизмов, и статистический (количественно-симптоматический) метод.

Источником выявления многочленных фразеологических омонимов послужили словари и справочники, Свод фразеологизмов русского языка.

Материалом для исследования является картотека омонимичных фразеологических единиц, которая состоит из 308 фразеологизмов (95 многочленных рядов) в 12788 употреблениях, собранных методом сплошной выборки из произведений русской художественной литературы, публицистических, научных и научно-популярных изданий, разговорной речи, радио- и телевизионных передач.

Научная новизна данного исследования заключается в том, что в нем проводится комплексное изучение и сопоставительное описание структурных, семантических и функциональных свойств многочленных фразеологических омонимов. Закономерности, выявленные в результате анализа многочленных омонимичных фразеологизмов, имеют как теоретическое, так и практическое значение.

Теоретическая значимость работы состоит в следующем:

1. Фразеологические и лексические единицы имеют общие признаки. К их числу
относят обобщенность семантики, наличие внутренней формы, экспрессивность, способ
ность развивать несколько значений, вступать в омонимические, синонимические, анто
нимические отношения. Сущность семантических отношений для слов и фразеологизмов
одинакова. Объяснение подобной общности содержится в природе языковых единиц: и
слова, и фразеологические единицы являются средствами номинации.

2. Семантическое развитие во фразеологии, как и в лексикологии, проявляется в
образовании омонимичных единиц от уже существующих. Образование новых фразеоло
гизмов-омонимов ведет к качественному и количественному обогащению языка.

3. Данные о закономерностях существования многочленных омонимических отно
шений, специфических чертах этих отношений и типах многочленных омонимов уточ
няют и расширяют представление об омонимии как языковом явлении.

4. Полученные результаты могут быть использованы для определения общих зако
номерностей существования омонимических отношений в русском языке.

5. В многочленных рядах в омонимические отношения вступают фразеологические
единицы всех семантико-грамматических классов, что подтверждает тезис о системности
фразеологического состава русского языка.

6. Межкатегориальный тип омонимии есть отражение общей языковой закономер
ности: семантико-грамматические классы фразеологизмов, как и классы слов, находятся
между собой в сложных связях и отношениях

7. Языковые средства различения многочленных фразеологических омонимов мо
гут быть использованы при выявлении и квалификации лексических омонимов и их ти
пов.

8. Омонимия традиционно определяется как семантическое явление. Не менее
важной в аспекте саморазвития языка является вторая сторона омонимии - фразообразо-
вательная, поскольку семантическое разделение приводит к возникновению новых язы
ковых единиц, а значит к обогащению языка в целом.

Практическая значимость работы заключается:

1. В выявлении корпуса многочленных фразеологических омонимов (17% от обще
го числа исследованных омонимов не зафиксированы словарями).

2. В уточнении значений многочленных фразеологических омонимов.

3. Данные исследования могут быть использованы в преподавании курсов совре
менного русского языка, при проведении спецсеминаров и спецкурсов по фразеологии.

4. Материалы Приложения являются источником для составления полного Свода
фразеологических омонимов русского языка.

Положения, выносимые на защиту:

1 Многочленные фразеологические омонимы разнообразны по структурной организации и компонентному составу. Порождающими моделями для них являются модели аналогов сочетания слов, словосочетания и предложения. Наиболее представленной является модель аналога сочетания слов, включающая частные подмодели. Компонентами многочленных фразеологических омонимов являются слова различных частей речи. В качестве компонентов описываемых единиц наиболее продуктивны имена существительные, принадлежащие к различным лексико-семантическим разрядам и семантическим группам.

2. Многочленные фразеологические омонимы характеризуются устойчивостью
структуры. При этом они обнаруживают все типы варьирования: количественный, ком
понентный, словообразовательный, морфологический, фонетический, синтаксический,
смешанный.

3. В исследуемом материале представлены фразеологизмы всех семантико-
грамматических классов. Наибольшей способностью к семантическому развитию и раз
делению обладают качественно-обстоятельственные и призначные фразеологические
единицы.

4. Среди многочленных омонимичных фразеологических единиц выделяются омо
нимы трех типов: 1) омонимичные единицы с разными категориальными значениями; 2)
омонимичные единицы с одинаковыми категориальными значениями; 3) омонимичные
единицы в рядах смешанного типа.

5. Многочленные фразеологические омонимы, принадлежащие к одному типу се
мантики и к разным типам семантики, имеют различные языковые средства разграниче
ния. Семантические различия и в том, и в другом случае являются определяющими, ос
тальные показатели выделяются не во всех случаях, поэтому являются дополнительны
ми, вспомогательными.

6. Омонимичные единицы с одним категориальным значением несовместимы по
индивидуальной семантике, являются членами разных синонимических рядов, имеют
разную лексико-семантическую сочетаемость, могут различаться стилистической окра-

ской. Морфологические различия проявляются только у морфологически изменяемых омонимов данного типа.

7. Многочленные фразеологизмы-омонимы, принадлежащие к разным семантико-грамматическим классам, различаются категориальным и индивидуальным значением. Многочленные фразеологические омонимы с разным категориальным значением представлены в нашем материале морфологически неизменяемыми единицами и не различаются функционированием морфологических категорий. Омонимы указанного типа выполняют разные синтаксические функции, различаются синтаксической и лексико-семантической сочетаемостью. Языковыми средствами разграничения категориальных омонимов являются отношения внешней и внутренней синонимии и стилистическая характеристика.

Апробация работы

О результатах исследования докладывалось на Международном научно-методическом семинаре "TEXTUS" "Языковая деятельность: переходность и синкретизм" (Москва, 2000 г.), на Всероссийской научно-практической конференции "Становление личности на современном этапе" (Бийск, 2000г.), на научно-практической конференции "Психолого-педагогические проблемы совершенствования образовательного процесса" (Омск, 2000г.), на Всероссийской научной конференции "Язык и мышление: Психологический и лингвистический аспекты" (Пенза, 2001 г.), на первой региональной научно-практической конференции "Информатика и лингвистика" (Омск, 2001 г.), на межвузовской научной конференции (Тобольск, 2001 г.).

Структура работы определяется целями и задачами исследования. Диссертация состоит из Введения, трех глав, Заключения, списка использованной научной, справочной литературы и списка источников, двух Приложений, включающих Свод и индекс многочленных фразеологических омонимов (общим объемом 335с., в том числе текста - 194с.)

Краткое содержание работы

Во введении обосновывается выбор проблемы, которой посвящена диссертация, ее актуальность, определяются объект, цель, задачи, методы исследования.

В первой главе "Структурные свойства многочленных фразеологических омонимов" рассматривается структурная организация исследуемых фразеологических единиц, типы синтаксических моделей, по которым образованы фразеологизмы-омонимы (§1), сущность явления вариантности, типы вариантов многочленных фразеологических омонимов (§2).

Во фразеологии остается актуальной проблема изучения структурной организации фразеологических единиц. Понятие структуры фразеологизма обладает сложным содержанием, включающим внешнюю форму, т.е. тип синтаксической модели, морфологическую изменяемость или неизменяемость, порядок следования и количество компонентов, принадлежность каждого из них к определенной лексико-грамматической категории. Структурная характеристика фразеологизма тесно связана с содержательной стороной, следовательно, со способностью к семантическому саморазвитию - образованию омонимов.

Большинство исследователей, среди которых О.С. Ахманова, В.М. Мокиенко, Л.И. Ройзензон, А.М. Чепасова и др., справедливо называют конкретным языковым воплощением структурной модели фразеологизма синтаксическую конструкцию. Под структурной фразеологической моделью, вслед за Н.А. Павловой, мы понимаем тип исходной синтаксической конструкции, по которому образуются фразеологизмы. Компонентом фразеологической единицы является слово, которое сохраняет свою внешнюю, формаль-

ную отдельность, но меняется качественно, утрачивая семантическую и синтаксическую самостоятельность.

Как показывает проанализированный нами материал, структурная организация исследуемых многочленных фразеологических омонимов представлена следующими типами моделей: модель аналога сочетания слов, модель аналога словосочетания, модель аналога предложения.

I. Модель аналога сочетания слов (174 ФЕ, что составляет 57% от общего числа). Под сочетанием слов понимается синтаксическое соединение знаменательного слова и незнаменательного.

Внутри модели аналога сочетания слов выделяются частные подмодели:

1. Фиксированное сочетание предлога с именем в косвенном падеже:

а) предлог + имя в родительном падеже (23 ФЕ): без памяти 2,5,5,5 до нитки 5,5,5,
со стороны 2,5,9, до конца 5,5,5, без ума 2,2,5,5, с маху 5,5,5 и другие;

б) предлог + имя в дательном падеже (41 ФЕ): по адресу 2,5,9, по силе 2,5,9, по су
ти 2,5,6, по справедливости 2,5,6, к черту 2,5,6, по следам (следу)2,5,9, по дороге (пу
ти) 2,5,9, по обыкновению 5,6,9, по праву 5,5,9 и другие;

в) предлог + имя в винительном падеже (26 ФЕ): в меру 2,5,7,9, на память 2,5,5, в
рост 5, в тон 2,5,5, за глаза 4,5,5 и другие;

г) предлог + имя в творительном падеже (48 ФЕ): за спиной 2,5,5,5,5, за плечами
2,2,5,5, под руками 2,2,5,5,9, под боком 2,5,9, с головой 2,4,5,5 и другие;

д) предлог + имя в предложном падеже (33 ФЕ): на месте 2,5,9, на стороне 2,5,9, в
порядке 2,5,5,9, на ходу 2,5,5, в целом 2,5,6, на ногах 2,2,2,5 и другие.

2. Отрицательная частица "ни" + имя в косвенном падеже: ни шагу 2,1,5.

Все фразеологические омонимы, организованные по модели сочетания слов, являются морфологически неизменяемыми.

II. Модель аналога словосочетания (89 ФЕ, что составляет около 27% от общего числа фразеологизмов). Под словосочетанием понимается объединение двух или более знаменательных слов. Среди многочленных фразеологических омонимов, образованных по этой модели, выделяются два больших разряда: морфологически изменяемые (55 ФЕ) и морфологически неизменяемые (34 ФЕ). Морфологически неизменяемыми являются фразеологизмы, которые имеют фиксированную некоррелятивную форму косвенного падежа. Морфологически изменяемые фразеологические единицы сохраняют способность к грамматическим изменениям. Компоненты таких фразеологизмов могут быть охарактеризованы как грамматически главные и подчиненные. Грамматически главный компонент сохраняет свое категориальное значение, которое является категориальным значением всей фразеологической единицы. Морфологические категории, принадлежащие всему фразеологизму, выражает грамматически главный компонент.

Внутри модели аналога словосочетания выделяются структурные подтипы "подчинительного словосочетания" и "сочинительного словосочетания". В свою очередь внутри

первого подтипа можно выделить следующие подмодели:

1_______________________________________________________________________________________

Здесь и далее цифрами обозначена принадлежность фразеологизмов к различным типам категориального значения: 1 - предметному; 2 - призначному; 3 - процессуальному; 4 -количественному; 5 - качественно-обстоятельственному; 6 - модальному; 7 - партикуль-ному; 8 - связующему; 9 - релятивному

1. Изменяемые формы словосочетаний с главным компонентом-глаголом (50 ФЕ):
кружить/вскружить голову 3,3,3, поднимать/поставить на ноги 3,3,3, вытянуться в
нитку 3,3,3, разделывать/разделать под орех 3,3,3 и другие;

2. Изменяемые формы словосочетаний с главным компонентом-существительным
(5 ФЕ): последнее слово 1,1,1,1,1.

3. Неизменяемые формы словосочетаний с именем существительным в косвенном
падеже (31 ФЕ):

а) атрибут + имя существительное в форме дательного падежа с предлогом (3 ФЕ):
по крайней мере 6,7,8;

б) атрибут + имя существительное в форме винительного падежа с предлогом (16
ФЕ): за милую душу 5,5,5, в свое время 2,5,5, на все сто 5,5,7, в одно слово 2,5,6, во
весь, полный рост 2,5,5 по самое горло 5;

в) атрибут + имя существительное в форме творительного падежа с предлогом (3
ФЕ): с закрытыми глазами 2,5,5;

г) атрибут + имя существительное в творительном падеже без предлога (3 ФЕ): ка
кими судьбами 5,6,8;

д) атрибут + имя существительное в форме предложного падежа с предлогом (3
ФЕ): во всяком случае 5,6,7;

е) предлог + имя существительное + имя существительное (3 ФЕ): во веки веков
2,5,5.

Структурный подтип аналога сочинительного словосочетания представлен тремя морфологически неизменяемыми омонимами: в пух и (в) прах 2,5,5.

III. Модель аналога простого предложения (23 ФЕ, что составляет 8% от общего
числа).

1 .Подмодель двусоставного простого предложения (4 ФЕ): все равно 2,5,7,8.

2. Подмодель неполного эллиптического предложения (18 ФЕ): бок о бок 2,5,9,
само по себе 2,5,5, ничего себе 2,5,6, будь здоров 2,5,6, само собой 5,5,6, только что
5,7,8.

3. Подмодель односоставного определенно-личного предложения: даю слово 6.

IV. Модель аналога сложного предложения (22 ФЕ, что составляет 8% от общего
числа).

1.Подмодель сложноподчиненного предложения и его части:

а) структура разных видов придаточных предложений:

- двусоставные полные (3 ФЕ): как дважды два - четыре 2,5,6;

-.двусоставные неполные (9 ФЕ): как раз 2,5,7, как стеклышко 2,2,2, что есть силы 5,5,5;

-.односоставные инфинитивные (3 ФЕ): как пить дать 2,5,6;

-.односоставные обобщенно-личные (7 ФЕ): как полагается 2,5,6, как есть 2,5,7,6.

Среди многочленных фразеологических омонимов, образованных по модели аналога предложения, выделяются морфологически неизменяемые (37 ФЕ) и морфологически изменяемые (8 ФЕ).

Важным структурным показателем многочленных омонимических фразеологических единиц является принадлежность компонентов к той или иной части речи. Анализ исследуемого материала показал, что компонентами фразеологических омонимов могут быть слова разных частей речи.

Количественный состав многочленных фразеологических омонимов колеблется от 2-х до 5 компонентов. Из 308 многочленных омонимов 215 двух компонентных единиц, 86 - трехкомпонентных, по 3 - четырехкомпонентных и пятикомпонентных.

Фразеологизм характеризуется раздельнооформленностью и цельностью номинации. Первое свойство обусловливает способность фразеологической единицы к модификациям материальной оболочки. Второе позволяет при относительной мобильности внешних показателей сохранять семантическую стабильность. Явление вариантности носит системный характер. В связи с этим многие фразеологи, среди них Н.М. Шанский, В.М.Мокиенко, А.М.Чепасова и др., отмечают важность решения на фразеологическом уровне сложной проблемы вариант - синоним. Исследования А.М.Чепасовой, Н.А.Павловой, В.А.Лебединской, Н.К.Костиной, Л.Д.Игнатьевой, Т.Е.Помыкаловой, Т.Г.Голощаповой и др., посвященные вопросу фразеологической вариантности, позволяют выделить критерии разграничения вариантов фразеологизма и фразеологических синонимов: отсутствие у вариантов семантических и стилистических отличий, а также тождественная сочетаемость.

Анализ литературы по проблеме исследования показал, что в отечественной лингвистике варьирование рассматривается неоднозначно: 1) как семантическое явление. 2) как структурное явление, 3) как явление структурно-семантическое. Все исследователи, изучающие структурное варьирование, называют непременным условием образования вариантов сохранение семантического тождества языковой единицы.

Под структурной вариантностью фразеологизмов, вслед за А.М. Чепасовой, мы понимаем внешние, формальные изменения фразеологической единицы при сохранении ее тождества. Высказываются различные мнения по вопросу о количестве вариантов, о типах варьирования. Общепризнанным является выделение следующих типов фразеологических вариантов: фонетический, словообразовательный, морфологический, количественный, компонентный и синтаксический.

В исследуемом материале не имеют вариантов 108 многочленных фразеологических омонимов в 34 рядах: без ума 2 - "глупый, недалекий", без ума 2 - "в восторге, в восхищении", без ума 5 - "очень сильно, страстно", без ума 5 - "быстро, стремительно"; во всяком случае 5 - "непременно, обязательно, при любых обстоятельствах", во всяком случае 7 - "хотя бы", во всяком случае 3 - "выражение утверждения" и др.

Имеют варианты 193 многочленных омонима в 58 рядах. Для морфологически неизменяемых фразеологизмов наиболее представленным оказался количественный тип варьирования. Под количественным варьированием мы понимаем изменение числа компонентов фразеологизма, не нарушающее его семантического тождества. 55 фразеологических единиц (18% от общего числа) варьируют количественный состав: в 44 варьируется компонент - согласуемое прилагательное или местоимение - на полном ходу 5 - на ходу 5; до победного конца 5 - до конца 5, до самого конца 5 - до конца 5; в 2 случаях количественно варьируется компонент-существительное - бок о бок 2 - бок о бок 5 - бок о бок (о бок) (с кем/ чем-либо) 9, на (все) сто (процентов) 5 - на все сто 5 - на сто процентов 7; два фразеологизма-омонима проявляют способность сокращать компонент-предлог: (за) чье-либо здоровье 5, (за) чье-либо здоровье 6; в 3 фразеологизмах подвергается сокращению сочетание "предлог + существительное в винительном падеже" - в пух и (в) прах (в пух, в прах) 2,5 - в пух и (в) прах (в пух) 5; в 4 фразеологизмах количественно варьируется компонент-числительное: со (всего) маху 5,5 - с (единого, одного) маху 5, как дважды два - (четыре) 2,5,6.

Следующий тип варьирования, который обнаруживается в исследуемых фразеологизмах, - морфологический. Под морфологическими вариантами понимаются единицы, которые различаются только формами числа или падежа именных компонентов. Из 245 морфологически неизменяемых фразеологизмов 8 имеют формы единственного и множественного числа у компонентов, выраженных существительными: за спиной (спинами) 5, между делом (дел) 5, под рукой (руками) 2, под рукой (руками) 5, от рук (руки) (кого) 9, под ногами (ногой) 2, под носом (носами) 2, по следам (следу) (кого) 9. В качестве морфологических мы рассматриваем варианты, которые возникли вследствие унификации форм творительного падежа множественного числа существительных с основой на мягкую согласную, - за плечами (плечьми) 5. Существование вариантных флексий в творительном падеже женского склонения ведет к образованию морфологических вариантов: за спиной (спиною) 2,5,5, какими судьбами (какой судьбой) 5, какими судьбами (какою судьбою) 6, над головой (головами) 5, над головой (головою, головами) (кого) 9 и др.

Компонентное варьирование представлено в пятнадцати фразеологических единицах, что составляет примерно 5% от всех исследуемых фразеологизмов. Под компонентным варьированием мы понимаем такую замену компонента другим в составе фразеологизма, при которой не происходит каких-либо изменений во фразеологическом значении. Компонентное варьирование, наряду с количественным и синтаксическим, характерно только для фразеологических единиц. Во всех фразеологизмах, охваченных компонентным варьированием, происходит замена компонента-существительного: по дороге (пути) 2,5,9, по обыкновению (обычаю) 5,6,9, с сердцем (душой) 2,5 и др.

Следующим по степени распространения среди многочленных фразеологических омонимов является фонетический тип варьирования. Под фонетическим варьированием подразумеваются изменения звуковой оболочки фразеологической единицы, обусловленные подвижностью орфоэпических норм. Данным типом варьирования охвачено 12 фразеологических омонимов. Это приблизительно 4% от общего числа исследуемых фразеологизмов. Например: в направлении к (ко), с (со всего) маху 5, под (перед/пред) носом 5 и др.

Словообразовательное и синтаксическое варьирование наблюдаются в комплексе с другими типами варьирования. Словообразовательные варианты фразеологизмов появляются при видоизменении компонентов в результате замены морфем: до (последней) нитки (ниточки) 5,5; на волос (волосок) 5, на волос 2,5; под (каким-либо) крылом (крылышком) 2,5,9. Под синтаксическим варьированием мы понимаем изменения установленного порядка следования компонентов в структуре фразеологизма, например: (за) (чье-либо) здоровье (здравие) - (за) здоровье (здравие) (чье-либо) 5.

Широко представленным в нашем материале является смешанный тип варьирования: из 245 морфологически неизменяемых фразеологических омонимов данным типом варьирования охвачено 27 фразеологизмов. В каждом отдельном случае совмещаются два или более типа варьирования. Например, в многочленном ряду к черту (чертям, ко всем чертям) 2 - к черту (чертям, ко всем чертям, к чертям собачьим) 5 - к черту (чертям, чертям собачьим) 6 призначный и качественно-обстоятельственный фразеологизмы-омонимы варьируют количественный состав, морфологические формы и обнаруживают фонетическое варьирование; модальный фразеологизм проявляет способность к морфологическому и количественному типам варьирования.

Морфологически изменяемые многочленные фразеологические омонимы в большинстве своем представлены фразеологическими единицами процессуального и пред-

метного типов семантики. Исследуемые предметные фразеологические омонимы не имеют вариантов. Для процессуальных фразеологических единиц характерны разные типы структурного варьирования: синтаксический, количественный, компонентный, морфологический, словообразовательный, фонетический, смешанный. 56 морфологически изменяемых фразеологических омонимов из 63 имеют структурные варианты. Наиболее представленным в количественном отношении является синтаксический тип варьирования: 51 фразеологизм из 56 способен менять порядок следования компонентов в своем составе. Синтаксический тип варьирования часто встречается в комплексе с другими типами вариантов. Отдельно синтаксический тип варьирования наблюдается у 30 из 50 описываемых фразеологизмов: метать икру (икру метать) - "рвать", метать икру (икру метать) - "трусить, бояться", метать икру (икру метать) - 1 "запальчиво доказывать что-либо, убеждать в чем-либо кого-либо", 2 "сердиться, браниться" и др. Другие типы варьирования встречаются в сочетании с синтаксическим. Смешанное варьирование может совмещать три типа вариантов: синтаксический, компонентный, фонетический -поднимать (подымать)/поднять (поставить) на ноги - на ноги поднимать (подымать)/поднять (поставить) - "взбудоражить, заставить действовать"; два типа вариантов: синтаксический, морфологический - кружить/закружить (вскружить) голову (головы) - голову (головы) кружить/закружить (вскружить) - "одурманить, опьянить", кружить/закружить (вскружить) голову (головы) - голову (головы) кружить/закружить (вскружить) - "лишать способности здраво рассуждать", кружить/закружить (вскружить) голову (головы) - голову (головы) кружить/закружить (вскружить) - "влюблять, увлекать", синтаксический, фонетический -поднимать (подымать)/поднять руку - руку поднимать (подымать)/поднять - "замахиваться, бить" и др.

Фразеологизмы - члены омонимического ряда - в разной степени проявляют способность к варьированию. Данная особенность выражается в наличии вариантов у одних омонимов многочленного ряда и отсутствии таковых у других, а также в несовпадении типов варьирования у фразеологизмов-омонимов в рамках многочленного ряда в большинстве случаев. По данным нашего исследования, только в единичных случаях совпадает тип варьирования у всех омонимичных фразеологизмов многочленного ряда.

Во второй главе "Омонимия как процесс семантического развития фразеологизмов и количественного обогащения фразеологического состава языка" исследуется сущность явления омонимии в языкознании, рассматриваются различные подходы к классификации омонимов (§1), природа компонента фразеологической единицы, механизм формирования фразеологического значения (§2), семантическая структура многочленных фразеологических омонимов (§3), отражение многочленных фразеологических омонимических единиц в лексикографии и фразеографии (§4).

Проблема омонимии, поднятая еще в эпоху позднего средневековья, является предметом пристального внимания лингвистов и в настоящее время. При этом в лингвистических исследованиях термин омоним часто не имеет устойчивого содержания. В языкознании существует две разновидности определений омонимов, различия между которыми основаны на том, что признается существенным при характеристике омонимии. Во всех "семантических" определениях подчеркиваются семантические различия: "Омонимы - слова, имеющие разное значение и одинаковый звуковой состав" (А. Н. Гвоздев). "Омонимы - это слова, одинаковые по звучанию, но разные по смыслу" (Р.A.Будагов). Недостаток такого рода определений состоит в том, что остается неясным, каким должен быть характер семантических различий. Ведь для многозначности тоже показательны

разные значения. Более последовательным, хотя и не лишённым противоречий, на наш взгляд, является семантико-грамматический подход, так как он отражает объективное состояние происходящих процессов: омоним является не только лексико-семантической, но и грамматической границей слова.

Для большинства авторов, исследующих проблему омонимии, характерен семантико-грамматический подход. Среди них О.С. Ахманова, В.В. Виноградов, А.А. Реформатский, А.И. Смирницкий и другие. При таком подходе первостепенная роль при разграничении омонимов принадлежит семантическому критерию, грамматические различия выступают на первый план в случаях отнесенности однозвучных образований к разным частям речи либо в случаях несовместимости морфологической структуры.

В определениях фразеологических омонимов, как и лексических, в качестве дифференциальных признаков называются тождество формы и различие значений. В нашей работе принято следующее определение омонимов: "Фразеологические омонимы - это самостоятельные языковые единицы, образовавшиеся путем разделения конструкций -свободных синтаксических сочетаний, терминологических сочетаний, фразеологизмов -на два или больше омонима. Разделившиеся единицы имеют тождественную форму, но несовмещающиеся значения" (Н.А. Павлова).

Поскольку проблема омонимии относится к числу универсальных, не только дефиниции лексических и фразеологических омонимов оказываются сходными, но одинаков комплекс решаемых проблем.

Дискуссионными внутри обозначенной проблемы являются вопросы природы омонимии, источников и механизма образования омонимов, критериев разграничения полисемии и омонимии, типов омонимов. Для решения проблемы омонимии сущностными являются вопросы, связанные с семантикой языковых единиц. Категория значения в лингвистике не получила однозначного толкования. Свидетельством этого является наличие не только разных подходов к определению значений языковых единиц, разные классификации значений, но и стремление структурировать значение с целью проникновения в его сущность (имеется в виду смысловой компонентный анализ).

Лексическое и фразеологическое значения имеют общие признаки. К их числу относят обобщенность, наличие внутренней формы, экспрессивность, способность развивать несколько значений и др. Объяснение подобной общности содержится в природе языковых единиц: и слова, и фразеологические единицы являются средствами номинации, т.е. и слова, и фразеологизмы служат средством обозначения понятий о предметах, процессах, свойствах. В работах по фразеологии в последнее время активно изучается структура фразеологического значения. Исследователи пришли к выводу, что структура фразеологического значения имеет такую же организацию, что и лексическое значение.

Исследование структуры фразеологического значения неразрывно связано с решением вопроса о природе компонента фразеологизма. Этот вопрос по-разному решается учеными. Можно выделить три подхода в решении данного вопроса: 1) компонент фразеологической единицы сохраняет лексемные свойства; 2) компонент представляет собой совокупность свойств словного и фразеологического характера; 3) компонент в составе фразеологизма полностью утрачивает все свойства слова и приобретает новое качество. По справедливому утверждению Н.А. Павловой, компонент фразеологической единицы внутренне противоречив: он сохраняет элементы старого качества и приобретает в составе фразеологизма свойства нового качества. В формировании значения фразеологической единицы принимают участие все компоненты. Общепризнанным является мнение о том, что фразеологическое значение не представляет собой суммы лексических значений

слов-компонентов, его составляющих. Семантика фразеологизма есть результат преобразования значений компонентов исходных свободных синтаксических конструкций, на основе которых образуется фразеологическая единица. В новом цельном фразеологическом значении формируется новое понятийное ядро на основе сохранившихся после утраты компонентами своих семантических ядер специфических семантических признаков. Фразеологические единицы, подобно лексическим, объединяются по общему категориальному значению. Кроме самой общей категориальной семы в семантическую структуру входят иерархически связанные семы разной степени абстракции: субкатегориальные, групповые, дифференциальные.

Степень участия фразеологизмов разных семантико-грамматических классов в образовании многочленных омонимических рядов различна: наиболее продуктивны качественно-обстоятельственные (118 ФЕ) и призначные (66 ФЕ). Далее в порядке убывания - процессуальные (51 ФЕ), служебные (42 ФЕ), модальные (22 ФЕ). Единично представлены предметные и количественные фразеологизмы.

Формирование структуры значения фразеологизмов различных семантико-грамматических классов сопровождается различными преобразованиями. Так, в изменяемых предметных и процессуальных фразеологических единицах грамматически главный компонент сохраняет категориальное значение, предопределяя тем самым категориальное значение фразеологической единицы, наличие у нее совокупности грамматических категорий. Этот компонент является и формальным показателем последних. Все зависимые компоненты утрачивают категориальные значения и семантические ядра. У неизменяемых фразеологизмов, образованных по модели сочетания слов и имеющих фиксированную падежную форму, именно значение падежной формы становится категориальным значением всей единицы, все компоненты в ней утрачивают категориальные значения и семантические ядра. Покажем процесс формирования значений на примере высокочастотных фразеологических омонимов. В образовании значения фразеологического омонима на стороне 2-1 "вне дома, вне семьи", 2 "везде" принимают участие все структурные компоненты, входящие в состав фразеологизма. Словарь современного русского литературного языка приводит 9 значений у существительного "сторона" [302, Т. 14, с.958-963]. Во фразеологизме реализованы элементы одного из них - "место, расположенное в отдалении от чего-либо". Предлог "на" в составе фразеологизма сохраняет сему пространственного значения: указывает на пространство или объект, в пределах которого что-либо происходит, на область применения или проявления действия. В образовании фразеологической семантики места участвует форма предложного падежа исходной модели сочетания предлога и имени существительного. Причем предлог является неотъемлемой, обязательной частью структуры фразеологизма. Форма предложного падежа имеет функциональное значение места. Это изначально частное грамматическое значение становится групповым значением фразеологической единицы. Таким образом, индивидуальное фразеологическое значение складывается из нескольких равнозначных элементов, а реализуется в речевой коммуникации как единое, цельное:

Зато будет полезно завести необременительный флирт где-нибудь на стороне.

"Ореол" № 44,99г. Пришлось директору картины в срочном порядке искать на

стороне студентов-строителей, которые пообещали построить нужный мост за три

дня и втрое дешевле. "МК" № 23,00г.

Многочленные фразеологические омонимы весьма непоследовательно и противоречиво отражаются в лексикографии и фразеографии. В лексических словарях исследуе-

мые омонимы чаще всего приводятся как многозначные. В отдельных случаях подаются как самостоятельные единицы без условных обозначений.

Во фразеологических словарях многочленные фразеологические омонимы также в большинстве случаев квалифицируются как многозначные. В отдельных случаях ("Свод фразеологизмов современного русского языка") исследуемые фразеологизмы представлены в качестве омонимичных единиц с использованием условных обозначений.

В третьей главе "Типы многочленных фразеологических омонимов и языковые средства различения омонимичных единиц" описываются типы многочленных фразеологических омонимов, критерии, позволяющие их различать, анализируются языковые средства разграничения омонимичных единиц с одним категориальным значением в рамках многочленного ряда (§1), омонимичных единиц с разными категориальными значениями (§ 2), омонимичных единиц в многочленных рядах смешанного типа (§ 3).

Омонимичные многочленные фразеологизмы первого типа представлены в нашем материале 73 единицами в 22 рядах. Наибольшее количество омонимов данного типа составляют процессуальные - 47 ФЕ в 14 рядах, качественно-обстоятельственных 15 ФЕ в 5 рядах, предметных - 5 ФЕ (1 ряд), призначных - 3 ФЕ (1 ряд), служебных - 3 ФЕ (1 ряд). Внутренняя омонимия в данном случае развивается внутри одного семантического типа путем разделения многозначной единицы вследствие утраты единого смыслового стержня между значениями. Мы рассматриваем многозначный фразеологизм как единицу, все значения которой являются иерархически связанными: каждое последующее значение отличается от предыдущего степенью отвлеченности.

В вопросе критериев разграничения фразеологических омонимов с одним категориальным значением мы опираемся на выводы, сделанные Н.А. Павловой. Ученый полагает, что у фразеологических омонимов названного типа есть свойства, их объединяющие, и различительные признаки. К первым относятся: общая категориальная сема, одинаковый набор грамматических категорий, тождественная синтаксическая сочетаемость, способность выполнять одни и те же синтаксические функции. Ко вторым - разные, несовместимые ядра значений, специфика функционирования морфологических категорий, лексико-семантическая сочетаемость и различия в синтаксических свойствах, синонимические связи и отношения, стилистическая характеристика. Метод компонентного анализа дает возможность выявить семы, формирующие цельное значение фразеологизма. Сопоставление состава сем позволяет утверждать о наличии совмещающихся (в случае многозначности) и несовмещающихся (в случае омонимии) значений.

Так, омонимичными являются три процессуальных фразеологизма раскрывать/раскрыть рот 1 - "начинать говорить что-либо", раскрывать/раскрыть рот 2 -"быть крайне рассеянным", раскрывать/раскрыть рот 3 - "удивляться, изумляться". Названные единицы входят в семантическую субкатегорию субъектных фразеологизмов, обобщенным значением которых является "обозначение процесса, соотносимого с грамматическим лицом". Главный интегральный признак таких единиц - наличие связи с субъектом действия. В зависимости от количественной характеристики этой связи указанные фразеологизмы относятся к односубъектным, так как соотносятся с одним типом субъекта - субъектом-лицом. Фразеологизм раскрывать/раскрыть рот 1 входит в группу единиц со значением "речевая деятельность", омонимичный ему фразеологизм раскрывать/раскрыть рот 2 в группу со значением "умственное состояние", фразеологический омоним раскрывать/раскрыть рот 3 - в группу со значением "переход из одного психического состояния в другое". В семантической структуре омонимичных фразеологизмов содержатся следующие дифференциальные семы: раскрывать/раскрыть рот 1 -

"словесно выражать мысли, сообщать", "высказывать мнение, суждение"; раскрывать/раскрыть рот 2 - "проявлять несобранность, невнимательность", "отсутствие сосредоточенности"; раскрывать/раскрыть рот 3 - "прийти в изумление", "крайне удив-

ляться".

Анализ семантической структуры наиболее частотных многочленных фразеологических омонимов с одним категориальным значением показал, что при одинаковой языковой категоризации такие омонимичные единицы обозначают разные предметы, процессы, качества. У исследуемых фразеологизмов-омонимов общие семы - категориальные и частично субкатегориальные, но совершенно разными оказываются групповые и дифференциальные семы. Семантические ядра, формируемые дифференциальными семами, у данных омонимов оказываются несовмещающимися. Внутрифразеологические омонимы первого типа выполняют одну и ту же синтаксическую функцию, проявляют тождественную синтаксическую сочетаемость.

Омонимичные единицы с одним категориальным значением различаются лексико-семантической сочетаемостью. Процессуальные объектные фразеологические омонимы могут различаться формами выражения объекта и значениями последнего, например: закрыть глаза 1 - субъектный фразеологизм; закрывать/закрыть глаза 2 - на что (на недостатки); закрывать/закрыть глаза 3 - кому, на что (людям, на правду); закрыть глаза 4 - кому (другу, отцу).

Омонимичность фразеологических единиц одного типа семантики проявляется в специфике функционирования грамматических категорий. Так, омонимичные процессуальные фразеологические единицы проявляют разное отношение к грамматической категории залога, различаются способностью иметь при себе объект: вытянуться в нитку 1 - субъектный фразеологизм; вытянуться в нитку 2 для кого (для тебя, для внуков) -объектный фразеологизм; вытянуться в нитку 3 - субъектный фразеологизм.

Одно из проявлений омонимичности фразеологизмов с одним категориальным значением - разные синонимические связи. Например, омонимы одного из многочленных рядов синонимичны таким словам и фразеологизмам: поднимать/поднять руку 1 - бить, ударять, избивать; приложить руку 1 (устар.), нагреть бока (прост.), накласть в шею (по шее) (прост., экспр.); поднимать/поднять руку 2 - убить; обагрять/обагрить руки в крови (устар.), накладывать/наложить руки (на кого) (устар.), низринуть в прах (устар., книжн.), окончить жизнь (чью) (устар.); поднимать/поднять руку 3 - бороться, осуждать; скрещивать/скрестить шпаги (устар.), брать / взять в работу (прост., экспр.), брать / взять под обстрел (разг., экспр.).

Из 74 фразеологизмов-омонимов описываемого типа стилистические различия отмечаются словарями у 56 единиц. Различия в стилистической маркированности омонимов могут выражаться следующим образом:

1) один или несколько фразеологических омонимов многочленного ряда имеют стили
стическую помету, остальные являются стилистически нейтральными: за милую душу 1
разг.; за милую душу 2 нейтр.; за милую душу 3 экспр.;

2) при одинаковой стилистической принадлежности омонимичных фразеологических
единиц, последние могут различаться дополнительными характеристиками: предосуди
тельный, экспрессивный, ироничный, неодобрительный и т.д. - разевать/разинуть рот 1
разг.; разевать/разинуть рот 2 разг., ирон; разевать/разинуть рот 3 разг., пренебр.; ра
зинуть рот 4 разг., экспр.

3) в некоторых случаях фразеологизмы в многочленном омонимическом ряду могут от
носиться к разным функциональным стилям - закрыть глаза 1 устар.; закры-

вать/закрыть глаза 2 экспр.; закрывать/закрыть глаза 3 прост.; с закрытыми глазами (очами) 1 книжн.; с закрытыми глазами 2 нейтр.; с закрытыми глазами 3 разг., экспр.

Широко представлена в исследуемом материале межкатегориальная омонимия. Из 308 фразеологических омонимов, отмеченных в нашей картотеке, 139 омонимов в 45 рядах соотносятся с различными семантико-грамматическими классами в рамках своего ряда, что составляет примерно 45% от общего числа. В составе таких рядов только морфологически неизменяемые фразеологизмы. Материалы исследования позволяют сделать вывод о том, что среди описываемых наиболее частотны ряды, в состав которых входят единицы призначного, качественно-обстоятельственного и служебного типов семантики: 18 рядов (54 фразеологические единицы).

Омонимичные отношения между фразеологизмами в многочленном ряду второго типа и направления перехода соотносительны с аналогичными явлениями в области частей речи. Основываясь на исследованиях В.Н. Мигирина, В.В. Бабайцевой, А.М. Чепасо-вой, Н.А. Павловой, а также исходя из наших данных, можно отметить следующие направления перехода фразеологических единиц: от призначных к качественно-обстоятельственным, модальным, служебным, предметным, количественным; от качественно-обстоятельственных к модальным и служебным; от призначных к количественным и качественно-обстоятельственным.

Призначные и качественно-обстоятельственные фразеологические единицы проявляют наибольшую активность в процессах переходности. Показательно, на наш взгляд, что все многочленные ряды, в которых фразеологические омонимы имеют разные категориальные значения, состоят из трех фразеологизмов.

Морфологически неизменяемые фразеологические омонимы не имеют морфологических категорий. Поэтому процессы омонимизации у таких единиц не получают своего выражения в изменении характера и количества грамматических категорий. Рождение омонимичной единицы связано, прежде всего, с преобразованиями в семантике. Например, семантическая структура призначной фразеологической единицы все равно 1 в значении "одинаково, безразлично, неважно" состоит из категориальной семы "признак предмета", субкатегориальной семы "состояние субъекта", групповой семы "отношение лица", дифференциальных сем "безразлично", "неважно":

Оно (общество - Т.В.) уже понимает, что молиться везде все равно, и что в Иерусалиме ищут Христа только люди, или никогда не носившие его в груди своей, или потерявшие его. В.Белинский.

Омонимичная качественно-обстоятельственная фразеологическая единица все равно 2 содержит категориальную сему "признак действия", субкатегориальную сему "качественно-обстоятельственный признак действия", групповую сему "указание на внутренние обоснования и внешние условия совершения действия", дифференциальные семы "обязательно", "непременно", "при любых обстоятельствах".

- Думаю, что я не застрелился в эту ночь только потому, что твердо решил, что все равно застрелюсь не нынче, так завтра. И.Бунин.

Омонимичная служебная фразеологическая единица все равно 3 в значении "потому что, поскольку, так как" относится к подклассу фразеологических союзов, входит в разряд подчинительных союзов, со значением причины:

(Мурзавецкая): В завещании, - говорит, - я этих денег не помещаю, все равно, когда умру, вам жена моя заплатит. А.Островский.

Образование межкатегориальных фразеологических омонимов сопровождается изменением синтаксической функции фразеологизма, синтаксической и лексико-семантической сочетаемости, характера связи между членами предложения. Качественное преобразование семантики фразеологизмов описываемого типа, проявляющееся в изменении синтаксических свойств и функций, подтверждается языковыми фактами. Так, призначный многозначный фразеологизм в порядке 1-1 "хороший (хорош), благополучный (благополучен)", "находящийся в хорошем состоянии"; 2 "здоровый (здоров)" обозначает качество, свойство предмета, сочетается с конкретными и абстрактными существительными: дом, участок, документы, настроение, чувства и др., с субстантивированными местоимениями: все, наши, это, эта и др., с личными местоимениями: я, ты, они, и др. В предложении призначный фразеологизм выступает в роли сказуемого.

И орфография в порядке, и запятые на месте. А. Маринина. Значит, у вас все в порядке?… И желудок в порядке? - спросил Остап, улыбаясь еще обольстительнее. И. Ильф, Е. Петров.

Омонимичный фразеологизм в порядке 2 - "хорошо, как следует, как должно" относится к классу качественно-обстоятельственных, сочетается с глаголами типа: сохранить, содержать, держать и др. В предложении выполняет функцию обстоятельства образа действия.

Один из них (двух лиц - Т.В.), худенький и сухой человек лет сорока, был в чуйке, старался быть гордым и держать себя в порядке. Г. Успенский. Омонимичный фразеологизм в порядке (чего) 3 - "в качестве, в виде чего-либо" входит в класс служебных, является фразеологическим предлогом, оформляет родительный падеж управляемого имени существительного.

Видно, рука изменила тореадору, и он в порядке самозащиты нанес птице неправильный удар. И. Ильф, Е. Петров.

Семантические различия межкатегориальных фразеологических омонимов, как и у фразеологизмов-омонимов первого типа, отчетливо проявляются в разной, несовпадающей лексико-семантической сочетаемости.

Как показывают данные нашего исследования, фразеологические омонимы, принадлежащие к разным семантико-грамматическим классам, являются членами различных внешних и внутренних синонимических рядов: за плечами 1 - близкий, на пороге 1, на дворе, у дверей, не за горами; за плечами 2 - прожито, за спиной 1; за плечами 3 - позади, за спиной 2, след в след, по следам 2. Отношения внешней и внутренней синонимии подтверждают факт омонимичности описываемого типа и являются одним из средств различения межкатегориальных фразеологических омонимов.

В нашем материале выделяются многочленные омонимические ряды, внутри которых не все фразеологизмы различаются категориальным значением. Так, в 28 рядах (95 ФЕ) в межкатегориальные омонимические отношения вступают 2 из 3, 4 или 5 фразеологизмов, а также 3 из 4 или 5. Такие омонимичные ряды квалифицируются нами как ряды смешанного типа.

Закономерно, что в рядах смешанного типа имеют место языковые различия, характерные как для омонимов первого типа, так и для омонимов второго типа. Например, в многочленном омонимическом ряду дать слово 1 - "согласиться на брак", давать/дать слово 2 - "разрешить выступление с речью", давать/дать (честное) слово (чести) 3 -"обещать", даю (какое-либо) слово 4 - "выражение уверенности в истинности высказывания" первые три фразеологизма проявляют все свойства процессуальных: номинация действия, функционирование морфологических категорий вида, лица, времени, наклоне-

ния, залога. В предложении процессуальные фразеологизмы-омонимы выполняют типичную функцию сказуемого. Отношения категориальной омонимии устанавливаются между процессуальными фразеологизмами и модальным. Образование модальной единицы сопровождается утратой конкретного значения действия и способности морфологически изменяться. Новый фразеологизм выражает субъективную оценку, отношение к высказыванию.

В Заключении излагаются выводы, полученные в результате анализа многочленных фразеологических омонимов, дается теоретическое обобщение результатов исследования, отмечаются перспективы дальнейшей разработки проблемы исследования.

Проведенное исследование позволяет констатировать, что в многочленные омонимические отношения вступают 308 фразеологизмов (в 95 многочленных рядах). Количество фразеологизмов-омонимов в рядах колеблется в пределах от 3 до 5. Наиболее частотными являются ряды из 3 фразеологизмов (82 ряда, что составляет 86 % от общего числа).

Тезис о системном характере фразеологического состава русского языка подтверждается тем фактом, что в омонимические отношения вступают фразеологизмы всех се-мантико-грамматических классов. Наиболее показательной омонимия отмеченного типа является для класса качественно-обстоятельственных и призначных. фразеологизмов.

Многочленные фразеологические омонимы образуются: 1) в результате распада многозначности, когда утрачиваются общие семы, объединяющие значения внутри многозначной единицы; 2) способом разделения ядер: на месте утрачивающегося семантического ядра из сохранившихся дифференциальных признаков возникает новое ядро новой единицы. Два разных способа образования приводят к рождению фразеологизмов-омонимов разных типов: в первом случае образуются фразеологические омонимы внутри одного семантико-грамматического класса, во втором - омонимы с разными категориальными значениями (межкатегориальная омонимия).

Внутрифразеологические многочленные омонимы различаются индивидуальным значением. Семантические различия находят выражение в лексико-семантической сочетаемости омонимичных фразеологических единиц. Омонимичность морфологически изменяемых многочленных фразеологических омонимов первого типа обнаруживается через специфику функционирования грамматических категорий. Омонимичные единицы данного типа, подобно лексическим омонимам, вступают в синонимические отношения с единицами разных рядов внешних и внутренних синонимов. Омонимичные единицы второго типа различаются категориальным и индивидуальным значением, синтаксической и лексико-семантической сочетаемостью, выполняют различные синтаксические функции. Многочленные омонимичные единицы с разными категориальными значениями различаются семантическими связями и отношениями.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях: 1 .Многочленные омонимические фразеологические ряды как предмет фразеографиче-ского описания//Гуманитарные исследования. Ежегодник. Выпуск 4. Книга 1: Сборник научных статей/Под ред. д-ра филолог. наук, профессора А.А. Асояна. - Омск: Изд-во ОмГПУ, 1999. - с. 143 - 149.

2.Фразеологические единицы как средство выражения личностной позиции автора и фактор влияния на индивидуально-личностное восприятие современной действительно-сти//Становление личности на современном этапе: Материалы всероссийской научно-практической конференции. - Бийск: НИЦ БиГПИ, 2000. - с. 105 - 109.

3. Структурные типы многочленных фразеологических омонимов//Психолого-педагогические проблемы совершенствования образовательного процесса: Материалы научно-практической конференции/Под ред. А.П. Аношкина. - Омск: Изд-во ОмГПУ, 2000.-с. 35-38.

4.Омонимия как проявление семантических отношений между фразеологизмами различных разрядов//Гуманитарные исследования: Ежегодник. Выпуск 5: Сборник научных статей/Под ред. А.А.Асояна. - Омск: Издательство ОмГПУ, 2000. - с. 67 - 73. 5.Синтаксические модели многочленных фразеологических омонимов//Язык и мышление: Психологический и лингвистический аспекты. Материалы Всероссийской научной конференции. - М.: Пенза: Институт психологии и Институт языкознания РАН; ПГПУ имени В.Г. Белинского; Пензинский ИПКиПРО, 2001. - с. 80 - 82.

6.О моделировании во фразеологии//Информационные модели в лингвистике: Сборник статей/ Ред.-сост. И.Ю. Морозов. - Омск: Изд-во ОмГПУ, 2001. - с. 69 - 76. 7.Варьирование фразеологических единиц: проблема семантического тождест-ва//Виноградовские чтения: Материалы межвузовской научной конференции. - Тобольск. ТГПИ, 2001. - с. 65 - 67.

8.Переходность как проявление качественного преобразования фразеологических единиц//Языковая деятельность: переходность и синкретизм: Сборник статей научно-методического семинара "TEXTUS". - Москва - Ставрополь: Изд-во СГУ, 2001. - с. 106 -111.

9.Общество, язык, православная религия: один из аспектов взаимоотношений//Россия между Западом и Востоком. Выпуск 2. Актуальные проблемы школьного, высшего и дополнительного образования: Сборник научных и методических работ. - Омск: ООИПКРО, 2001. - с.33 - 36.

Реферируемая диссертация посвящена сопоставительному

лингвокультурологическому исследованию концепта «война» в языковой картине мира на материале английского и русского языков.

На современном этапе развития языкознания доминантой мышления становится не познание, а взаимопонимание, что неизбежно приводит к изучению взаимодействия языка, культуры и личности.

Язык является формой отражения окружающей человека действительности и самого себя, средством получения знаний об этой действительности. Изучением человека и его взаимодействия с окружающим миром, зафиксированного в сознании в виде понятий, образов и поведенческих актов, занимается лингвокультурология, отвечающая современным требованиям лингвистики и культурологии (Н.Д. Арутюнова, В.В. Воробьев, В.И. Карасик, Н.А. Красавский, В.А. Маслова, Ю.С. Степанов, В.Н. Телия). Потенциальная задача лингвокультурологии состоит в том, чтобы «эксплицировать культурную значимость языковой единицы (то есть «культурные знания») на основе соотнесения языковой единицы с кодами культуры» (В.А. Маслова).

Своим происхождением лингвокультурология обязана интенсивно
развивающейся со второй половины 90-х годов ХХ века антропологически
ориентированной лингвистике, составляющей самостоятельную

лингвогуманитарную парадигму. Лингвокультурология в качестве своего исследовательского объекта имеет две знаковые системы - язык и культуру, которые представляют собой неразрывно связанные социальные феномены. Ее основной исследовательской целью является анализ культурно-языковой компетенции членов того или иного этноса, изучение их менталитета как носителей конкретного лингвокультурного коллектива. Это обстоятельство объясняет приоритетность и теоретико-прикладную ценность исследований культурной семантики языка в отечественном и зарубежном языкознании (В.В. Воробьев, В.И. Карасик, Е.С. Кубрякова, В.А. Маслова, А. Вежбицкая и др.).

Актуальность выполненной работы продиктована следующими моментами:

1. Лингвокультурология является одним из наиболее активно
развивающихся направлений современной лингвистики. Вместе с тем,
проблема типов культурных концептов относится к числу наиболее спорных
вопросов этой области языкознания. Категориальный состав данной науки
разработан не полностью, список концептов, подлежащих изучению, находится
в стадии обсуждения.

2. Общественно-политический феномен «война» играет исключительно
важную роль в русскоязычной культуре и существенную роль в англоязычной.
Этому явлению посвящены отдельные исследования в области философии,
социологии, психологии, истории, политологии, однако в лингвистической
литературе данный вопрос еще не рассматривался, хотя война как феномен
получает множественное и вариативное языковое обозначение в русском и
английском языках.

3. Английская и русская языковые картины мира имеют как универсальные, так и специфические признаки. По нашим данным, применительно к концепту «война» системного описания этих признаков не проводилось.

Объектом нашего исследования выступает концепт «война». В качестве предмета исследования рассматриваются семантические характеристики анализируемого концепта в обыденном сознании в англоязычной и русскоязычной картинах мира.

Материалом для исследования послужили данные сплошной выборки из толковых словарей английского и русского языков, словарей синонимов, фразеологизмов, пословиц и поговорок, сентенции выдающихся людей, тексты из газет «Известия», «Независимая газета», «Washington Post», «Christian Science Monitor», «The Times», «The Financial Times», «Moscow News». В качестве единиц языкового воплощения концепта «война» были использованы лексические, фразеологические, паремиологические единицы и созданные на их основе метафорические модели, обозначающие различные стороны концепта «война». Общее количество репрезентаций концепта «война» составило по 300 примеров в английском и русском языках.

В основу проведенного исследования положена следующая гипотеза: концепт «война» представляет собой сложное ментальное образование, в котором можно выделить определенные признаки, частично совпадающие в русской и англоязычной картинах мира. Анализируемый концепт отражается в языковых единицах разного типа, характеризуется национальной спецификой, является культурным концептом, т.е. имеет образные, понятийные и ценностные характеристики.

Целью нашего исследования является выявление и сопоставление и лексических, фразеологических, паремиологических средств и метафорических моделей, описывающих концепт «война» на материале английского и русского языков.

Реализация поставленной цели достигается путем решения следующих задач:

• осмыслить теоретические подходы к рассмотрению языковой картины
мира и ее связи с процессом концептуализации;

• уточнить содержание терминов «культурный концепт», «стереотип»,
«языковая личность» с учетом современных достижений
лингвокультурологии;

• определить сущность концепта «война» в лингвокультурологическом
аспекте;

• сопоставить специфику способов реализации концепта «война» в
англоязычной и русскоязычной картинах мира на материале
лексических, фразеологических и паремиологических единиц;

• раскрыть особенности основных метафорических моделей для описания войны в Ираке в 2003 году на материале англоязычных и русскоязычных газетных текстов.

Поставленные задачи предопределили использование следующих методов исследования: метод общенаучного понятийного моделирования, интерпретативный анализ, метод сопоставительного и контекстуального анализа.

Данное исследование базируется на следующих положениях, доказанных в лингвистической науке:

1.                                  Этнокультурное     своеобразие     видения     мира     отражено     в
коллективном        сознании и коммуникативном поведении представителей
соответствующей культуры (И.А. Бодуэн де Куртенэ,     Й. Вайсгербер, А.
Вежбицкая,   Е.М. Верещагин, Л. Витгенштейн, В. Гумбольдт, Ю.Н. Караулов,
В.В. Красных, А.А. Леонтьев, Л.В. Щерба).

2. В основе картины мира лежат концепты - ментальные образования
разной природы, которые могут получать языковое воплощение (С.А.
Аскольдов, Д.С. Лихачев, А. Вежбицкая, Ю.С. Степанов, А.П. Бабушкин, С.Х.
Ляпин, В.И. Карасик, Н.Н. Болдырев).

3.     Основными    единицами    лингвокультуры    являются    культурные
концепты, которые   могут   объективироваться при специальном изучении    с
помощью     анализа лексических и фразеологических способов их языковой
реализации, а также   посредством фреймового анализа     (А.Г. Баранов, Н.Д.
Арутюнова, С.Г. Воркачев, В.В. Красных, Г.Г. Слышкин, Н.Н. Болдырев, В.В.
Воробьев, В.И. Карасик, Н.А. Красавский, Е.С. Кубрякова, В.А. Маслова, Ю.С.
Степанов, В.Н. Телия).

Научная новизна работы заключается в построении фреймовой модели лингвокультурного концепта «война» в англо- и русскоязычной картинах мира, в уточнении лингвофилософских характеристик исследуемого концепта, в определении способов его выражения и обозначения в лексической, фразеологической и паремиологической системах английского и русского языков, в комплексном сопоставительном описании метафорических моделей анализируемого концепта в языковой картине мира.

Теоретическую значимость исследования мы видим в построении фреймовой модели лингвокультурного концепта «война», который относится к числу важнейших культурных концептов, в сопоставительном когнитивном исследовании метафорического моделирования.

Практическая значимость выполненной работы состоит в том, что выводы, являющиеся результатом нашего исследования, могут найти применение в лекционных курсах по межкультурной коммуникации, общему языкознанию, страноведению, лексикологии, лингвокультурологии, а также могут быть использованы в практическом курсе английского языка как иностранного, при написании студентами курсовых и дипломных работ.

Концептуальные идеи диссертации сводятся к следующим положениям, выносимым на защиту:

1. Война как общественно-политический феномен находит яркое
воплощение в англо- и русскоязычной картинах мира. Концепт «война»
является культурным концептом, основное содержание которого в английском
и русском языках сводится к следующим признакам:

• предметно-образная сторона концепта - это обобщенный образ
противостояния враждующих сторон,

• понятийная сторона концепта - это языковое обозначение
характеристик войны, поведения участников боевых действий,

• ценностная сторона концепта - это принятые в обществе эксплицитные
и имплицитные нормы поведения.

2.       Исследуемый нами концепт находит множественное проявление в
английском и русском языках, выражаясь, главным образом, в семантике
лексических и фразеологических единиц в виде универсального    признака
войны. Его специфика заключается в своеобразии моделей   комбинаторики, в
которых он находит свое компонентное выражение, сочетаясь с другими,
близкими по значению, признаками.

3. Концепт «война», относящийся к абстрактным именам,
структурируется метафорически как в английской, так и в русской языковых
картинах мира и находит образное выражение в сопоставляемых языках.

4.     Сопоставительный анализ метафорического словоупотребления    в
англо- и русскоязычных   газетных текстах позволил выделить доминантные
модели      универсального      характера.       Состав      указанных      моделей,
функционирующих    в    сопоставляемых    языках,    достаточно    однороден.
Наибольшие различия обнаруживаются на уровне фреймовой структуры, что
обусловлено спецификой национального менталитета, находящего   отражение
в языковой картине мира.

Апробация материалов исследования. Основные положения
диссертационного исследования излагались в докладах и сообщениях в
Вестнике Академии Российских Энциклопедий (Челябинск, 2002, 2003), на
международной научной конференции «Информация - Коммуникация -
Общество» (Санкт-Петербург, 2002), на I-й межрегиональной научной
конференции «Язык и литература как способы проявления национального
менталитета» (Челябинск, 2002), на III-й межвузовской научной конференции
«Актуальные проблемы языкознания, страноведения и методики обучения
иностранным языкам» (Челябинск, 2003), на II-й международной

конференции «Слово, высказывание, текст в когнитивном, прагматическом и культурологическом аспектах» (Челябинск, 2003). По теме диссертации опубликовано семь работ. Диссертация обсуждалась на заседании кафедры общего и романского языкознания факультета лингвистики и перевода Челябинского государственного университета.

Объем и структура исследования. Диссертация состоит из введения, двух глав, заключения, списка использованной литературы, включающего 268 наименований на русском и английском языках, и приложений. Общий объем диссертационного исследования составляет 180 страниц печатного текста.

Основное содержание диссертации

Во введении обосновывается актуальность темы исследования, научная новизна, теоретическая и практическая значимость результатов работы, формулируются основные задачи и выносимые на защиту положения, определяется гипотеза, дается описание материала и методов исследования.

В первой главе «Концептуальный подход к рассмотрению языковой картины мира» определяется терминологический аппарат, используемый для изложения сути работы: «картина мира», «концепт», «стереотип», «языковая личность».

В данном разделе излагается критический обзор теоретических подходов к рассмотрению картины мира. Понятие «языковая картина мира» определило своеобразие лингвофилософской концепции Л. Вайсгербера, считавшего, что языковая картина мира представляет собой систему духовных и языковых содержаний, определяющих своеобразие культуры и менталитета данной языковой общности, с одной стороны, и обусловливающих существование и функционирование самого языка, с другой. По мнению ученого, языковая картина мира четко структурирована и в языковом выражении является многоуровневой. Она изменчива во времени и подвержена развитию как любой живой организм. Языковая картина мира конкретной языковой общности людей и есть ее общекультурное достояние.

Термин «картина мира» впервые появился в трудах Л. Витгенштейна, посвященных исследованиям в области философии и логики. В дальнейшем он начинает употребляться и в других науках, центром изучения которых является человек и его взаимодействие с окружающим миром. Современные лингвисты рассматривают картину мира как идеальное образование, которое состоит из структурно организованных компонентов, обладает определенными свойствами, выполняет присущие ему функции и закономерно развивается (Ю.Д. Апресян, Н.Д. Арутюнова, А.П. Бабушкин, Г.В. Колшанский, А.Н. Леонтьев, В.Н. Телия).

Под языковой картиной мира в работе понимается исторически сложившаяся в обыденном сознании данного языкового коллектива и отраженная в языке совокупность образов, понятий, стереотипов и символов, представляющие собой знания определенного народа об окружающем мире, которые на уровне сознания хранятся в виде концептов.

В настоящем исследовании делается попытка проанализировать подходы отечественных и зарубежных лингвистов к изучению концепта, который, являясь сложным когнитивным и лингвосоциальным конструктом, не имеет однозначного толкования в науке о языке на современном этапе ее развития. Отсутствие единого понимания в определении концепта как центрального понятия лингвокультурологии свидетельствует о трудностях формирования новой научной парадигмы, в центре внимания которой находится человек в его взаимодействии с окружающим миром.

Все анализируемые нами подходы обладают определенной ценностью, т.к. при изучении тех или иных сторон концепта внимание обращается на важность культурной информации, которую он передает. Эти подходы намечают различные способы материального выражения концептов в языке и других сферах и предлагают определенные пути их исследования. В работе за основу взят комплексный подход, в рамках которого концепт трактуется как реально существующая форма бытия культурного феномена (В.И. Карасик). Концепты транслируются в различные сферы человеческого бытия, такие как язык, наука, искусство, религия и т.д.

В исследовании разграничиваются термины «концепт» и «понятие» в его классической трактовке. Понятие как высшая форма абстракции фиксирует свойства и отношения предметов и явлений в обобщенной форме и представляет собой научный механизм, описывающий одну из категорий человеческого мышления. Однако в свете последних достижений лингвистики и смены исследовательской парадигмы, понятие как такая категория перестает удовлетворять науку: в реальном познавательном процессе языковая личность оперирует концептами, а не классическими логическими понятиями.

В работе обобщаются точки зрения на концепт в лингвистике (С .А. Аскольдов-Алексеев, Ю.С. Степанов, Е.С. Кубрякова, Р.М. Фрумкина, В.А. Лукин, В.В. Красных, Г.И. Берестенев, С.Х. Ляпин, А.П. Бабушкин, В.В. Колесов, В.И. Карасик, А. Вежбицкая). В нашем понимании концепт - это единица коллективного знания/сознания, отправляющая к высшим духовным ценностям, имеющая языковое выражение и отмеченная этнокультурной спецификой.

Концепты могут быть оязыковленными и неоязыковленными. Факт оязыковления того или иного концепта свидетельствует о его актуальности для языкового коллектива (А. Вежбицкая, Е.С. Кубрякова). Вербализованные концепты могут типологизироваться с точки зрения:

1) их лингвистического оформления (лексические, фразеологические -
А.П. Бабушкин, Н.Н. Болдырев),

2) дискурса как среды их языкового существования (обиходные,
художественные и научные - В.И. Карасик),

3) их актуальности для всех наций, для отдельно взятой нации, для
социальных групп (универсальные, этнические, групповые, индивидуальные -
Д.С. Лихачев).

В реферируемой работе рассматривается понятие «языковая личность», выделяются основные типы языковой личности с позиций этнокультурной лингвистики, психолингвистики и социокультурной лингвистики. Вслед за В.И. Карасиком, нами очерчиваются основные аспекты изучения языковой личности (познавательный, поведенческий и ценностный), с позиций которых и анализируется полученный материал.

Вторая глава диссертации «Сопоставительный анализ концепта «война» в англо- и русскоязычной картинах мира» посвящена рассмотрению фреймового представления концепта «война», его связей с

другими концептами в английской и русской языковых картинах мира и выявлению этнолингвистических характеристик отношения к войне в сопоставляемых нами языках.

Тема конфликтов, войн, противостояния всегда занимала важное место в сознании человека, и можно без преувеличения сказать, что история человечества в целом и история каждой отдельной цивилизации - это история войн.

Общественно-политический феномен «война» играет исключительно важную роль в жизни человека и общества. Этому явлению посвящены отдельные лингвистические и философские исследования, особенно актуальные на современном этапе развития науки и общества. В работе делается попытка рассмотреть лингвофилософский аспект в понимании концепта «война», который чаще всего представлен абстрактным именем, которое отличается многоликостью и неоднородностью экстенсионала. За ним стоят существительные (война, мир, победа, поражение, воин, сражение), прилагательные (воинственный, вражеский, мирный, смертельный) и глаголы (воевать, сражаться, победить, умереть, выжить).

Исследуемый нами концепт реализуется в языке с помощью разнообразных средств и занимает важное место в языковой картине мира, в которой существуют универсальные бинарные оппозиции, представленные лексемами «war - peace» / «война - мир», «evil - good» / «зло - добро», «death - life» / «смерть - жизнь». Эти дуальные аспекты тесно переплетаются в истории языка и мировой культуры в целом.

Концепт «война» как многомерное смысловое образование моделируется нами в виде фрейма как модели для измерения и описания знаний (ментальных репрезентаций), хранящихся в памяти людей.

В работе установлено, что исследуемому концепту соответствует фрейм, имеющий достаточно сложную многоуровневую структуру. Она представлена понятиями, которые непосредственно ассоциируются с войной: конфликт, борьба, противостояние; военные действия; война и ее виды; боевая техника и вооружение; участники войны; межличностные отношения людей, участвующих в войне; исход войны и ее последствия.

В семантике слова признак «война», как и любой семантический признак, может быть выражен отдельно, например, в словах war/война, warrior/воин, warlike/воинственный, или связанно, что предполагает его компонентное выражение с различной степенью наличия исследуемого признака в значении.

Проанализировав лексический материал на английском и русском языках, мы обнаружили, что наиболее существенным является связанный признак войны, который и был положен в основу построения фрейма концепта «война» в нашей работе.

Наибольший интерес, на наш взгляд, представляет комбинаторное выражение данного признака, т.е. то, в какой комбинаторике он обычно выступает, например: to break out - вспыхивать (о войне). В значении этого

глагола и в английском, и в русском языках присутствует связанный признак «внезапность», который ассоциируется с неожиданностью начала войны. Признак войны конкретизируется в направлении «нарушить мирное существование неожиданно, внезапно».

В настоящем исследовании выявлены определенные направления взаимосвязи концепта «война» с близкими по смыслу словами в сопоставляемых картинах мира. Например, по отношению к лексеме «конфликт» выделяются следующие ассоциации: противостояние, столкновение, вооруженная борьба как способ разрешения различных споров и разногласий при невозможности устранить противоречия мирными средствами. Эти ассоциации представлены лексическими единицами, выделенными методом сплошной выборки из лексикографических источников: war, warfare/ война; clash/ столкновение; confrontation/ противоборство; combat / бой; hostilities / военные действия; collision / противоречие интересов; discord / вражда; fight / борьба, бой; battle / битва, сражение, бой.

Мы установили, что в английском и русском языках есть большая группа глаголов, выражающих идею развития противостояния, борьбы, конфронтации: be at war - находиться в состоянии войны; fight - вести военные действия; wage (war) - развязывать войну; war - воевать; declare (war) - объявлять войну; conflict - конфликтовать; be in conflict - находиться в состоянии конфликта; oppose - противостоять; do battle - сражаться, бороться; quarrel - ссориться, спорить.

В языковой картине мира сопоставляемых языков процесс противостояния концептуализируется по общим направлениям, что свидетельствует об универсальном характере данного явления для обеих культур.

В работе отмечается, что специфику поля «виды войны» определяет большая группа прилагательных, которые широко употребляются в сфере политики и международных отношений для номинации видов войн: ideological war /идеологическая война, civil war//гражданская война, world war /мировая война, cold war /«холодная» война, colonial war /колониальная война, chemical war /химическая война, aerial war /воздушная война, just war /справедливая война, war of liberation/ освободительная война, nuclear war /ядерная война.

В русскоязычной картине мира используется словосочетание «священная война», которое отражает национально-специфическое отношение русского народа к Великой Отечественной войне: нет ни одной семьи в России, где бы кто-то из родных и близких не погиб на этой войне. Лексема «военщина» имеет яркую негативно окрашенную модель словообразования: все слова, оканчивающиеся в русском языке на -щина, имеют негативную коннотацию, выражая презрение или пренебрежение (дедовщина, казенщина, деревенщина). В английском языке данный концепт эксплицируется с помощью лексемы the military, которая имеет нейтральную коннотацию.

В сопоставляемых нами языковых картинах мира концепт «война» является составным элементом имен собственных, обозначающих названия

войн: Wars of the Roses - Войны Роз, War of Independence - Война за независимость, First World War - Первая мировая война, Second World War -Вторая мировая война.

Все многочисленные примеры на английском языке раскрывают разные стороны милитаристского характера политики администрации президента США в период проведения боевых операций в Ираке. Подобная многомерность и многогранность актуализации концепта «война» в англоязычной языковой картине мира неоспоримо свидетельствует о том, какую значительную роль играет данный концепт в национальном сознании носителей английского языка в настоящий период времени.

В русском языке концепт «война» реализуется чаще, чем в английском, что объясняется историческим ходом становления и развития российского государства: его история сложилась таким образом, что на судьбу едва ли не каждого поколения приходилась война, поэтому военная лексика составляет огромный пласт русского языка. Богатый военный опыт традиционно находил и продолжает находить свое отражение в национальной ментальности. Это дает нам основание сделать вывод о том, что данный концепт можно отнести к числу культурно значимых для русского народа концептов.

В исследовании установлено, что во фразеологической семантике английского и русского языков признак войны конкретизируется по тем же направлениям, что и в лексике. Анализ оценочных характеристик фразеологизмов английского и русского языков показывает, что объектами отрицательной оценки выступают следующие действия, обозначаемые глагольными сочетаниями:

1) сдавать свои позиции без боя - to take it lying down,

2) проигрывать, терпеть поражение - to meet one's Waterloo, to lose the
day, to draw a blank, to come off second-best, to fail through,

3) совершать предательство - to be a foot in both camps = действовать на
два лагеря, to change one's coat, to sell the pass, to stab smb in the back,

4) проявлять трусость - to save one's skin, to be in a flat spin, to take to
one's heels, to show a clear pair of heels, to turn tail, to save one's ass,

5) дезертировать - to cut and run,

6) угрожать агрессией - to flex one's muscles, to hold a gun to smb's head,
to give smb both barrels, to rattle one's saber, to keep one's flag flying,

7) сеять рознь, вызывать войну - to sow the dragon's teeth = сеять зубы
дракона, to be on the war-path = выходить на тропу войны,

8) враждовать - to be at daggers drawn,

9) убивать, уничтожать людей - to put to the sword, to put to death,

10) проявлять неоправданный риск - to play Russian roulette, to put all
one's eggs in one basket, to sign one's death warrant, to play with fire,

11) вмешиваться в чужие дела - to butt in, to have a finger in the pie,

12) выдавать секреты - to let the cat out of the bag (букв. выпускать кота
из мешка), to put one's cards on the table (букв. выкладывать карты на стол),

13) быть настроенным воинственно - to trail one's coat, to come to blows, to be armed to the teeth (вооружиться до зубов).

Как в английском, так и в русском языке положительно оцениваются следующие характеристики:

1) храбрость: a tough cookie = храбрец, to fight like a lion = сражаться как
лев, to be spoiling for a fight = храбро рваться в бой, as tough as nails = храбрый,

2) самопожертвование: to fight to the death =сражаться на смерть, to fight
tooth and nail = сражаться не на жизнь, а на смерть,

3) самообладание, выдержка, мужество: to pull oneself together, to keep
cool, to screw up one's courage = сохранять хладнокровие,

4) риск ради победы над противником: to dice with death, to risk life and
limb,

5) неодобрение войны, поддержка мирного курса: to raise hell about war =
гневно протестовать против войны, to beat swords into ploughshares = перековать
мечи на орала,

6) невмешательство в чужие дела: to keep one`s nose out of smth = не
совать свой нос в чужие дела.

В результате проведенного нами отбора фразеологического материала на английском и русском языках была выделена многочисленная группа словосочетаний, обозначающих различное отношение людей к войне: to ban all nuclear tests = запретить испытания ядерного оружия; to pursue a policy of peace = проводить политику мира; peacemaker, peacekeeper = миротворец; warmonger = поджигатель войны, war hawk = «ястреб», to rattle the saber = бряцать оружием.

Таким образом, на фразеологическом уровне средства репрезентации концепта «война» представлены достаточно широко в обоих сопоставляемых языках.

В настоящем исследовании была предпринята попытка выделить модели, положенные в основу метафорического представления концепта «война» с точки зрения образного содержания:

1) пространственные образы: to be at close quarters = находиться в непосредственной близости с противником; to be in the van = быть в авангарде; to go west = погибнуть (букв. уйти на запад); to sit on the fence = сохранять нейтралитет (букв. сидеть на заборе);

2) образы, связанные с физическим восприятием пространства
человеком: to give the cold shoulder = игнорировать, to turn the heat up on smb =
усилить давление на кого-либо,

3) образы, связанные с физическими ощущениями человеческого
тела: hot war = открытый военный конфликт (букв. горячая война), to blow hot
and cold = занимать двойственную позицию (букв. дуть то горячим, то
холодным), to fight hand to hand = сражаться рука об руку;

4) образы, связанные с охотой: to be on smb's track = преследовать
(противника) по пятам, to follow smb like a dog = преследовать кого-либо как
охотничья собака, to cover smb's tracks = заметать следы,

5) образы, связанные с животными: to fight like Kilkenny cats = храбро сражаться (букв. как кошки из Килкенни), as brave as a lion = храбрый как лев, which way the cat jumps = занимать выжидательную позицию (букв. ждать, в какую сторону прыгнет кошка).

С целью выявления общего и различного в национально-культурных характеристиках концепта «война» в исследовании был проведен сопоставительный анализ интерпретаций пословичных выражений о войне, который позволил выявить общее и специфическое в ассоциативных связях русского и английского языкового сознания.

Под «паремией» в работе подразумевается единица надъязыкового семиотического яруса, которая обладает свойствами клишированности, афористичности и сентенциозности.

По результатам паремиологического анализа в английском и русском языках отрицательно оцениваются следующие аспекты войны:

1) вмешательство в дела других государств: Do not put your hand
between the bark and the tree; every fool will be meddling; Не суй свой нос в
чужой вопрос; Любопытной Варваре на базаре нос оторвали;

2) враждебность, агрессивность, жестокость: War makes thieves, and
peace hangs them = Война порождает воров, а мир казнит их; Wars bring scars =
Войны приносят шрамы; War is death's feast = Война - праздник смерти;

3) трусость: Cowards are cruel = Трусы жестоки; Cowardly is unlucky = Трусость приводит к неудачам; If he is a coward, he is a murderer = Тот, кто один раз струсил, может стать убийцей.

Вместе с тем объектами положительной оценки выступают следующие ситуации:

1) невмешательство в дела других государств: Live and let live = Живи
и дай другим жить; Judge not and you won't be judged = Не судите и не судимы
будете;

2) соблюдение границ чужой территории: Good fences make good
neighbours = Хорошие заборы у хороших соседей; A man's home is his castle =
Мой дом - моя крепость;

3) групповые ценности: Courageous foe is better than a cowardly friend =
Храбрый трус лучше трусливого друга; It is safest making peace with a sword in
hand = Самый надежный способ жить в мире - это держать в руке меч; Better a
lean peace than a fat victory = Худой мир лучше доброй ссоры;

4) индивидуальные ценности: All is fair in love and war = В любви и на
войне все средства хороши; Delays are dangerous = Промедление смерти
подобно; A good beginning is half the battle = Хорошее начало полдела откачало;
A man can die but once = Двум смертям не бывать, а одной не миновать;

5) проявление храбрости: Bold as a lion = Храбрый как лев; Courage
favors the brave = Смелость города берет; Nothing venture, nothing have = Волков
бояться - в лес не ходить; Grasp a nettle hard and it will not sting you = Где
смелость, там и победа; A bold heart is half the battle = Отвага мед пьет и
кандалы трет.

В результате сопоставления паремиологических единиц английского и русского языков в работе было установлено, что сходство между ними наблюдается в фундаментальных ценностях как морального, так и утилитарного порядка. Различия касаются плана выражения, распределения и комбинаторики норм, степени их актуальности для сопоставляемых картин мира. Так, контраст между своим и чужим в английской культуре более резок, чем в русской. Характерными нормами английского общества является невмешательство в чужую жизнь, терпимость по отношению к другим, вследствие чего в английском языке гораздо больше паремий, порицающих навязывание своей воли другим людям.

В русскоязычной картине мира порицаются хвастовство и бахвальство, заменяясь смелостью и удалью, что в частности отражено в одной из пословиц «Не хвались, идучи на рать, а хвались, идучи с рати». Представители русской культуры осуждают людей, для которых война - средство обогащения: «Кому война - а кому мать родна». Эквивалентных пословиц в англоязычной картине мира нами выявлено не было.

Приведенные примеры свидетельствуют о том, что в обеих культурах значимыми являются общечеловеческие ценности, определяющие нормы поведения языковой личности.

Сопоставительный анализ концептуальных метафор в английской и русской языковых картинах мира позволил выявить национальные стереотипы, ценностные ориентации, а также выделить специфические метафорические доминанты и общие для двух культур представления о войне.

В русском и английском языках, при всем несходстве их лексического и грамматического строя, существуют универсальные метафоры. Сходство образов в метафорических переносах проявляется в том, что «разные языки, независимо друг от друга, прибегают к одинаковым метафорическим переносам» [Гак 1988]. Такая общность мышления выявляет конвенциональную природу метафорических образов в разных лингвокультурах и является причиной существования базисных метафорических моделей, которые представляют собой универсальный способ репрезентации концептов.

Одной из доминирующих метафорических моделей в анализируемом материале является модель «война - это экономическая операция», важным компонентом значения которой является сравнение выгоды и убытков, т.е. указание на два противоположных фактора, оказавших влияние на принятие решения о начале войны в Ираке:

"Some diplomats … have viewed the differences between Washington and European adversaries on the Security Council and found plenty of room for a bargain " ("New element in Iraq's mix" /New York Times, 01.03.03.).

"Why would we want to grant them influence over the terms, the powers, the duration of an occupation bought at the price of American and British blood?" ("Don 'tgo back to the U.N " /Washington Post, 21.03.03.).

Сопоставительный анализ метафорической модели «война - это экономическая операция» в английском и русском языках показал, что для представителей англоязычной культуры отношение к войне как средству получения сверхприбылей является абсолютным, в то время как для русской культуры это положение является относительным.

Метафорическая модель «война - это дорога» представлена широким спектром универсальных метафорических словоупотреблений, описывающих политические изменения в ходе войны в Ираке как движение. Для концептуальной метафоры со сферой-источником «путь» актуальны такие свойства, как отсутствие строгих границ, синкретичность:

"Is the crisis over Iraq simply one of those periodic bouts of transatlantic turbulence or does it signal a genuine parting of the ways? " ("From Mars to Venus via the Atlantic" / Financial Times, 16.03.03).

"A long, winding road to a diplomatic dead end" (title / New York Times, 17.03.03).

В приведенных примерах на английском языке используются слова, обозначающие трудности преодоления возникших проблем: parting of the ways = развилка, a long winding road = длинная винтообразная дорога, dead-end = тупик.

Для представителей русской культуры более характерно сравнение политики США и Великобритании с тупиком, в который они попали:

«…США заводят мир в какой-то беспросветный тупик….. США вчера окончательно решили идти в обход ООН» («Буш предъявил ультиматум не Саддаму, а всему международному сообществу» / Независимая Газета, 18.03.03).

В российском политическом дискурсе война традиционно концептуализируется как сложный механизм («военная машина»), в а английском - как поезд:

"…The engine of the train is definitely moving… " ("US says Iraq missile cut will not suffice " / The Boston Globe, 23.02.03.).

«Если не случится чего-то экстраординарного, военную машину Пентагона уже вряд ли кто-нибудь остановит («Кто за это заплатит?» / Эксперт, 17.02.03.).

Метафорическая модель «война - это соревнование» является универсальным средством для переосмысления сферы политики в сопоставляемых языковых картинах мира. Точкой соприкосновения политического и спортивного дискурсов является элемент состязательности между противниками, участниками боевых действий.

"We are on the same team. We have the same goal". ("A pitch for Americans " / Washington Post, 24.02.03.).

В примерах на английском языке использование слов, относящихся к сфере спорта (muscles = мускулы, goal = гол, pitch = футбольное поле, start = старт, team = команда), наглядно показывает значимость спорта для представителей англоязычной культуры. Данное положение связано со

сложившимися в англоязычной культуре нормами и ценностями: выгодно быть здоровым, сохранять хорошую физическую форму, не болеть. Это помогает заработать деньги, а для западной культуры время - деньги.

В русскоязычной картине мира больше ценится не физическая сила, а интеллектуальные способности человека (Сила есть - ума не надо):

«Ведь думать кулаками, особенно когда они большие, гораздо легче, чем головой.… Думая кулаками, Вашингтон может не считаться с такой ценой» («Ирак: бить или не бить?» /Независимая газета, 27.02.03.).

Данная метафорическая модель представлена фреймами «война - это игра в шахматы» и «война - это азартная игра». Первый фрейм более характерен для англоязычной культуры, в которой процветают казино (появившиеся в России сравнительно недавно), где люди делают крупные ставки, рискуя большими деньгами:

"It's time for people to show their cards and let people know where they stand…" ("Bush: We will go to war against Iraq without UN / Independent, 07.03.03.).

Для русской культуры национально специфичной является игра в карты, что подтверждается большим числом примеров:

«Такой поворот будет серьезным поражением администрации Джорджа Буша, лишит ее важных пропагандистских козырей» («Битва за Совет Безопасности» /Известия, 26.02.03.).

Метафорическая модель «война - это театр» представлена широкой палитрой метафорических словоупотреблений: приготовления к войне рассматриваются как подготовка сцены к спектаклю, написание сценария, распределение ролей между актерами. Как и любое шоу, война имеет своих сценаристов, режиссеров, постановщиков, а также публику, следящую за развитием событий на сцене (театр военных действий):

"…setting the stage for military action… " ("US says Iraq missile cut will not suffice"/TheBoston Globe, 23/02/03/)/

«…Совет Безопасности ООН уже не способен играть роль стража международной безопасности…» («Буш предъявил ультиматум не Саддаму, а всему международному сообществу» /Независимая Газета, 18.03. 03.).

В сопоставляемых нами картинах мира используются универсальные понятия, относящиеся к сфере зрелищного искусства: декорировать сцену /set the stage, сценарий /scenario, исполнять роль /play a role, зрители / the public, аплодисменты /applause.

К модели «война - это мир животных» относятся зооморфные метафоры, для которых значимы концептуальные векторы жестокости и агрессивности, поэтому данная модель изобилует обозначениями действий, присущих хищным животным, что вызывает тревожные ассоциации, чувство опасности:

" …Pentagon left open the possibility that a missile or bomb had gone astray" ("Iraq: 350 civilians killed so far " / Guardian, 27.03.03 "),

^‘_'…an exploratory column of tanks nibbles at the edges of the city… "("They had cannon, rockets and faith. But next time the US tanks come it won't be enough " / Guardian, 07.04.03.).

В работе установлено, что понятийная сфера «Мир животных» используется одинаково широко в англо- и русскоязычной картинах мира: в языковом сознании человека метафоры из мира живой природы традиционно являются важной частью концептуальной картины мира. Это подтверждается следующими примерами: «темная лошадка», медведь, осел, слон, ястреб, тигр и т.д.

Понятийная сфера «Мир растений» тоже отличается высокой употребительностью и имеет широкие возможности для развертывания метафорической модели «окончание войны - это садоводство». В рамках данной модели военная кампания в Ираке рассматривается как подготовка почвы для посадки ростков растений, т.е. демократии и свободы, для чего необходимо, прежде всего, избавиться от сорняков (вражеской армии, старого режима, его политических и социальных институтов):

"US commanders are also said to have instructed their troops to adopt tougher tactics to weed out militiamen" ("Strains of war test the allies" / The times, 02.04.03.).

«Главным препятствием перед взращиванием урожая свободы на полях ближнеазиатских пустынь является то, что в глазах обычного обывателя-араба ислам отвергает свободу воли» («Риторика свободы Джорджа Буша» / Известия, 21.04.03.).

Определенный интерес представляет модель «война - это урок», в которой государство, участвующее в войне, описывается как ученик, постигающий новые знания:

"In many ways we are learning as we go…" ("Under new management: Garner plan will divide the country into three zones" /Independent, 10.04.03.).

«Сейчас он мчится на танке, мечтая постичь поскорее грамматику боя, язык батарей» («Лицензия на убийство и квоты на смерть» / Известия, 04.04.03.).

Концептуализация войны как урока предполагает указание на ошибки и недочеты, связанные с неопытностью государства-ученика, недостатком у него необходимых знаний, умений и навыков. Данная модель является универсальной для сопоставляемых культур.

Модель «война - это наказание за преступление» является второй по частотности употребления в газетных текстах после экономической метафоры и чаще встречается в англоязычных статьях, поскольку США и Великобритании, инициировавшим войну в Ираке, необходимо убедить мировую общественность в правильности своих действий. В российских статьях эта модель встречается реже.

Модель «война - это разрушение» используется в англо- и русскоязычной картинах мира для описания разрушений, вызванных военными действиями. В рамках данной модели выделяется фрейм «война - это

стихийное бедствие», импликативно выражающийся в том, что в приводимых ниже примерах отсутствует указание на действующее лицо, спровоцировавшее разрушения:

"…at least four waves of air strikes hit the city center… " ("Fresh explosions rock Baghdad " / Guardian, 2 7.03.03.

"As the military campaign winds down…" ("Resisting superpowerful temptations " / Washington Post, 09.04.03.)

Модель «окончание войны - это строительство и ремонт» является одной из главных для описания событий в Ираке после окончания войны. В статье "Race for order in Iraq" (Christian Science Monitor, 24.04.03) восстановление Ирака рассматривается как ремонт в доме: США как рабочие-профессионалы (nation-builders) должны в кратчайшие сроки привести в порядок дом (the task of rebuilding the rule of law, they must restore, cleanse), чтобы его хозяин (Ирак) был ими доволен. Для выполнения этой задачи им, возможно, потребуется помощь другой бригады строителей (ООН).

В работе доказывается, что анализируемые метафорические модели обладают яркой лингвокультурной окраской и являются отражением особенностей национального менталитета и политических традиций.

Лингвокультурологический анализ позволил нам определить

сущностные характеристики исследуемого концепта, которые заключаются в следующем: концепт «война» - это этнически, культурно-обусловленное, сложное, структурно-смысловое, вербализованное образование, базирующееся на понятийной основе, включающее в свою архитектонику образ и оценку.

Мы обнаружили, что языковая картина мира обладает многочисленными этноспецифическими особенностями, что обусловлено историческими, социальными, психологическими и многими другими факторами. Феномен войны как социального и общественно-политического явления представляет собой фрагмент языковой картины мира.

Исследование подтверждает, что концепт «война» находит множественное и вариативное проявление в русском и английском языках, выражаясь в семантике единиц разных уровней в виде универсального признака войны. Специфика указанного признака заключается в своеобразии моделей его комбинаторики. В лингвокультурологическом отношении наиболее ценными являются метафорические словоупотребления, интерпретация которых позволила нам обнаружить сходства и различия в отражении определенного фрагмента окружающего мира в сознании людей, говорящих на разных языках. Сопоставительный анализ метафорического словоупотребления в языковой картине мира позволил выделить доминантные модели универсального характера. Состав универсальных метафорических моделей, функционирующих в англо- и русскоязычных газетных текстах, достаточно однороден. На уровне фреймовой структуры обнаруживаются наибольшие различия, обусловленные спецификой национальных языков и национального сознания. Исследование метафорических моделей концепта «война» позволило выявить модели, наиболее ярко отражающие культурные традиции и

национальный менталитет носителей языка. К числу этих моделей относятся метафорические модели «война - это работа сложного механизма/ движение поезда», «война - это театр/кино», «война - это игра в шахматы/в азартные игры».

В заключение заметим, что настоящее исследование не исчерпывает всего содержания рассматриваемой проблемы. Представляется, что результаты проведенного исследования открывают перспективы для дальнейшего исследования культурного концепта «война» в концептосфере английской и русской лингвокультур. Мы полагаем, что более детальное изучение связи концепта «война» с другими концептами культуры позволит получить данные, которые послужат основой для более подробного описания концептосфер английского и русского языков.

Основные положения диссертационного исследования отражены в следующих публикациях автора:

1. К вопросу о типологии концептов в когнитивной семантике //Вестник
Академии Российских энциклопедий. Уральское региональное отделение. -
Челябинск, 2002. - №4. - С. 56-59.

2. Понимание термина «концепт» современными лингвистами // Язык и
литература как способы проявления национального менталитета: Материалы
I-й межрегион. науч. конф. - Челябинск, 2002. - С. 102-107.

3. Природа, цель и условия коммуникации // Информация -
Коммуникация - Общество: Материалы междунар. науч. конф. - Санкт-
Петербург, 2002. - С. 10-11.

4. К вопросу о соотношении терминов «стереотип» и «концепт» в
контексте современных исследований //Вестник Академии Российских
энциклопедий. Уральское региональное отделение. - Челябинск, 2003. - №1-2.
-С. 79-82.

5. Аспекты изучения языковой личности в свете
лингвокультурологических исследований // Вестник Академии Российских
энциклопедий. Уральское региональное отделение. - Челябинск, 2003. - №3. -
С. 63-66.

6. Концептуализация как реализация концепта в языковой картине мира //
Слово, высказывание, текст в когнитивном, прагматическом и
культурологическом аспектах: Материалы II-й междунар. науч. конф. -
Челябинск, 2003.-С. 138-141.

7. Прецедентные тексты как единицы текстовой концептосферы //
Актуальные проблемы языкознания, страноведения и методики обучения
иностранным языкам: Материалы III-й межвуз. науч. конф. - Челябинск, 2003.
-С. 21-23.

Общая характеристика работы

Развитие фразеологии как самостоятельной лингвистической дисциплины началось с признания за фразеологизмом статуса особой единицы языка, качественно отличной от слова. Фразеологический фонд русского языка стал объектом исследования многих выдающихся ученых-лингвистов, сформировавших основные понятия фразеологии, определивших наиболее важные направления в исследовании фразеологических единиц (В.В. Виноградов, В.Л. Архангельский, В.П. Жуков, Н.М. Шанский, В.М. Мокиенко, А.М. Мелерович, А.М. Чепасова, В.А. Лебединская и другие). В последние десятилетия идет активный процесс системного изучения фразеологизмов русского языка в разных аспектах. Семантические свойства и отношения фразеологизмов, формирование семантической структуры фразеологических единиц исследуются в работах В.А. Архангельского, В.П. Жукова, Ю.А. Гвоздарева, В.М. Мокиенко, А.М. Мелерович, А.М. Чепасовой, В.А. Лебединской, Н.Ф. Алефиренко, Е.Р. Ратушной и других.

Проблемы грамматических свойств фразеологизмов освещаются в трудах А.М. Чепасовой, В.А. Лебединской, Ф.И. Никоновайте, Г.И. Михайловой, А.П. Окуневой, Г.И. Лебедевой, В.Н. Хмелевой, Н.Б. Усачевой и других.

Во фразеологии появилось понятие «форма фразеологизма», противопоставленное понятию «фразеологическое значение».

Предметом исследования стали формальные и семантические свойства фразеологических единиц разных семантико-грамматических классов (предметных, процессуальных, призначных и др.), субкатегорий и групп.

Пристальное внимание уделяется особенностям структурной организации, компонентного состава, системы морфологических категорий, функционирования грамматических форм, взаимодействия внешних формальных и внутренних семантических свойств фразеологизмов, объединенных категориальным, субкатегориальным или групповым значением. Так, в диссертационной работе Туркиной Б.В. проведено подробное исследование формальных и семантических свойств процессуальных фразеологизмов субкатегории состояния.

Актуальность исследования обусловлена необходимостью получения знаний о формальных и семантических свойствах процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности. Существует потребность в определении специфики структурной организации, компонентного состава, функционирования морфологических категорий, взаимодействия формы и семантики исследуемых фразеологических единиц; в построении семантической структуры процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности и в описании механизма формирования целостного значения фразеологизмов.

Вслед за В.А. Лебединской, под фразеологизмом мы понимаем самостоятельную номинативную единицу языка, качественно отличную от слова, обладающую признаками устойчивости, семантической целостности, сверхсловности, раздель-нооформленности и воспроизводимости.

Фразеологический фонд так же, как и лексический, организован в семантико-грамматические классы, которым присуща четкая внутренняя иерархичность.

Исследуемые фразеологизмы относятся к семантико-грамматическому классу процессуальных фразеологических единиц. Процессуальными фразеологизмами считаются фразеологизмы, имеющие категориальное процессуальное значение, выраженное морфологическими категориями лица, времени, наклонения, вида и залога.

В.А. Лебединская выделила 3 семантические субкатегории процессуальных фразеологизмов: деятельности, состояния и отношения.

Субкатегория - это семантико-грамматический разряд процессуальных фразеологизмов, объединенных на основе общей субкатегориальной семы - деятельности, состояния или отношения, характеризуемый особыми, типичными для всей субкатегории грамматическими и семантическими признаками.

Под субкатегорией деятельности мы понимаем семантико-грамматический разряд процессуальных фразеологизмов, обозначающих деятельность и выражающих это значение определенной совокупностью формальных средств.

Деятельность - это один из процессуальных признаков мира предметов, выделяемый наряду с состоянием и отношением. Содержанием деятельности являются процессы, осознанно, целенаправленно осуществляемые активным субъектом-лицом.

Объектом исследования являются процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности как системно организованное объединение процессуальных фразеологических единиц, характеризующееся особыми структурными и семантическими свойствами.

Предметом исследования являются особенности внешней формы и семантической структуры процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности.

Материалом исследования послужила оригинальная картотека употреблений процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности, собранная методом сплошной выборки из произведений русской художественной и публицистической литературы XIX-XXI веков, из передач радио и телевидения, периодической печати; использовались также записи разговорной речи. Авторская картотека насчитывает 1889 фразеологических единиц в 10200 употреблениях.

Методы исследования. Основным методом исследования формальных и семантических свойств процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности является описательный. Специфика описываемого материала определила выбор частных научных методов исследования: сопоставительный метод используется при исследовании компонентного состава, многозначности, синонимии, антонимии фразеологизмов. Метод количественно-симптоматический применяется при обнаружении количественной представленности структурных моделей субкатегории деятельности. Наряду с указанными методами используется метод семантической идентификации - при отождествлении значений отдельной единицы, семантической группы, субкатегории. Для выявления особенностей семантики процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности использовались также

разные приемы: построение семантической структуры субкатегории и групп, описание групп и подгрупп, семный анализ фразеологического значения.

Цель работы состоит в исследовании и описании формальных и семантических особенностей процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности, в установлении закономерностей взаимодействия формы и семантики анализируемых фразеологических единиц.

Достижению указанной цели служит решение следующих задач:

- определить сущность и границы семантической субкатегории деятельности в
подсистеме процессуальных фразеологизмов;

- выявить особенности строения и функционирования внешней формы про
цессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности;

- дать описание структурных моделей и компонентного состава исследуемых
фразеологизмов;

- определить закономерности взаимодействия и взаимообусловленности
грамматических и семантических свойств процессуальных фразеологизмов субка
тегории деятельности;

- исследовать и описать семантическую структуру субкатегории деятельности;

- представить семантическую классификацию процессуальных фразеологиз
мов субкатегории деятельности, выделив типы, группы и подгруппы исследуемых
фразеологических единиц;

- изучить механизм формирования семантической структуры процессуальных
фразеологизмов субкатегории деятельности, определив роль компонентов в созда
нии категориального, субкатегориального, группового и индивидуального значе
ний фразеологизмов.

Научная новизна исследования состоит в том, что:

- впервые предпринимается научный анализ процессуальных фразеологизмов,
относящихся к одному из семантико-грамматических разрядов - субкатегории дея
тельности; выявляется сущность субкатегориального значения деятельности, опре
деляются его интегральные и дифференциальные признаки;

- выявляются признаки закономерного взаимодействия формальных и семан
тических свойств процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности;

- устанавливаются особенности строения и функционирования внешней фор
мы процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности; производится
анализ структурной организации и компонентного состава исследуемых фразеоло
гизмов;

- производится описание семантической структуры процессуальных фразеоло
гизмов субкатегории деятельности, дается классификация исследуемых фразеоло
гизмов по типам, группам и подгруппам; исследуется объектная характеристика
фразеологизмов каждой группы;

- выявляются системные отношения синонимии и антонимии между фразео
логизмами каждой группы и подгруппы;

- исследуется механизм формирования семантической структуры процессу
альных фразеологизмов субкатегории деятельности; устанавливается степень се-

мантического влияния компонентов на образование целостного значения исследуемых фразеологических единиц.

Теоретическая значимость диссертации. В результате проведенного исследования определена сущность субкатегориального значения деятельности, установлен статус процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности как одного из разрядов семантико-грамматического класса процессуальных фразеологизмов; получены знания об элементах внешней формы и семантической структуры исследуемых фразеологизмов; о взаимодействии и взаимообусловленности их грамматических и семантических признаков; интерпретируется роль фразообразующих компонентов анализируемых фразеологических единиц в формировании целостного фразеологического значения.

Практическая значимость. Результаты исследования могут быть использованы в системных исследованиях и учебных пособиях по проблемам фразеологии, в преподавании курсов современного русского языка, в спецсеминарах и спецкурсах, а также при подготовке курсовых и дипломных работ.

Описание семантических свойств процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности может быть использовано для исправления и уточнения словарной интерпретации значений исследуемых фразеологизмов во фразеологических словарях современного русского языка.

Апробация работы.

Основные положения диссертационного исследования изложены в 8 публикациях. О результатах исследования сообщалось на научно-практической конференции «Сергеевские чтения» (Курган, 2000, 2002,2003), на международном симпозиуме «Переходные явления в сфере лексики и фразеологии русского и других славянских языков» (Великий Новгород, 2001), на научно-практической конференции «Новые горизонты - 2002» (Курган, 2002), на региональной научно-практической конференции «Проблемы филологического образования в вузе и школе» (Шадринск, 2002), на Всероссийской научно-практической конференции «Актуальные вопросы русистики» (Тюмень, 2003), на Всероссийской научной конференции «Семантика и форма фразеологических знаков языка» (Курган, 2003).

Положения, выносимые на защиту:

1. Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности - это один из семантико-грамматических разрядов процессуальных фразеологизмов, который объединяет фразеологизмы, обозначающие деятельность и выражающие это значение определенной совокупностью грамматических, формальных средств. Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности обладают интегральными и дифференциальными признаками, выделенными по отношению к двум другим разрядам (состояния и отношения).

Интеграция с процессуальными фразеологизмами других субкатегорий (состояния и отношения) осуществляется на основе следующих признаков: категориального значения процессуальнос^ти, грамматических категорий лица, времени, наклонения, вида и залога, системы предикативных и непредикативных форм.

К дифференциальным признакам относятся специфика субкатегориального значения деятельности, особенности структурной организации, компонентного состава исследуемых фразеологизмов; особое функционирование морфологических форм, определяемое взаимодействием грамматических категорий и субкатегориального значения деятельности; механизм формирования семантической структуры субкатегории деятельности, который представляет собой преобразование отдельных сем входящих во фразеологизм компонентов в семы целостного фразеологического значения, особые субъектно-объектные характеристики.

2. Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности имеют ориги
нальную внешнюю форму. Элементом внешней формы исследуемых фразеологиз
мов является их структурная организация. Подавляющее большинство процессу
альных фразеологизмов субкатегории деятельности построено по структуре про
стого словосочетания (84% от общего числа). Значительно меньше фразеологиз
мов, структурно равных сложному словосочетанию и сочинительному сочетанию
слов. Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности могут состоять
из 2-х, 3-х, 4-х, 5-ти, 6-ти, 7-ми компонентов. Преобладают двухкомпонентные
фразеологизмы (65% от общего числа). Обязательным, грамматически стержневым
компонентом во всех процессуальных фразеологизмах субкатегории деятельности
является бывший глагол, который создает систему предикативных и непредика
тивных форм анализируемых фразеологических единиц.

3. Парадигма предикативных и непредикативных форм исследуемых фразео
логизмов формируется под влиянием семантических свойств субкатегории дея
тельности, вследствие чего система форм анализируемых фразеологических еди
ниц имеет ряд особенностей в построении и функционировании. Предикативные
формы фразеологизмов позволяют наиболее полно и разносторонне представить
процессуальное значение деятельности, поэтому их употребительность в речи
превышает употребительность непредикативных форм. Среди непредикативных
форм предпочтение в речи отдается инфинитивным формам, которые являются
самой нейтральной номинацией деятельности.

4. Семантическая структура процессуальных фразеологизмов субкатегории
деятельности представляет собой иерархию сем разного уровня абстракции: кате
гориальных, субкатегориальных, групповых и индивидуальных. Классификация
исследуемых фразеологизмов по семантическим типам, группам и подгруппам
осуществляется на основе общих сем в семантической структуре фразеологиче
ских единиц. Все исследуемые фразеологизмы делятся на два типа: фразеологиче
ские единицы, обозначающие абстрактную деятельность, и фразеологизмы со зна
чением конкретной деятельности. Фразеологизмы абстрактной деятельности пре
обладают почти в 2 раза. Внутри каждого типа происходит объединение фразеоло
гизмов в группы на основе общих групповых сем. Фразеологизмы абстрактной
деятельности подразделяются на две группы: «речемыслительная деятельность»
(665) и «поведение как деятельность» (613). Фразеологизмы конкретной деятель
ности делятся на группы: «социальная деятельность» (465), «движение» (94),
«жестово-мимическая деятельность» (26), «физическая деятельность» (26). Внутри

некоторых групп выделяются подгруппы на основе более конкретных семантических признаков.

Фразеологизмы каждой группы и подгруппы имеют особые объектные характеристики. Внутри каждой группы устанавливаются синонимические и антонимические отношения, свидетельствующие о системном характере анализируемых семантических объединений.

5. Значительную роль в формировании семантической структуры процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности играет глагольный компонент. Глагольный компонент создает категориальное значение процессуальности и участвует в образовании субкатегориального, группового и индивидуального значений исследуемых фразеологических единиц. Большое количество процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности (около 1/4 всех фразеологизмов) образовано при помощи глагольного компонента делать. Этот глагол обладает высоким фразообразовательным потенциалом, так как в свободном употреблении выражает деятельность в самом общем виде и имеет возможность сочетаться с широким кругом отвлеченных имен существительных, обозначающих какой-либо вид деятельности.

Семантическая структура процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности формируется под большим воздействием именных компонентов (существительных, прилагательных, местоимений), независимо оттого, является или нет имя семантическим центром. Имена существительные вносят наиболее весомый вклад в семантику исследуемых фразеологизмов, формируя, главным образом, групповое и индивидуальное значения фразеологических единиц. На формирование субкатегориального значения деятельности оказывают большое влияние абстрактные существительные со значением какого-либо вида деятельности, которые входят в состав большинства исследуемых фразеологизмов.

Диссертация имеет следующую структуру: введение, две главы, заключение, список использованной литературы. Основной текст составляет 256 страниц.

Основное содержание работы

Во Введении обосновывается выбор темы исследования, актуальность темы, определяются объект и предмет работы, формулируются цель и задачи исследования, называются методы исследования, раскрываются научная новизна, теоретическая и практическая значимость работы.

В первой главе «Внешняя форма процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности» рассматриваются особенности элементов внешней формы исследуемых фразеологических единиц: компонентного состава, структурной организации, системы морфологических форм.

Первая глава состоит из пяти параграфов. В первом параграфе «Понятие о внешней форме процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности» описывается структура внешней формы исследуемых фразеологизмов, уточняются

элементы, из которых она складывается: компонентный состав, структурная организация, система морфологических категорий и форм анализируемых фразеологических единиц.

Во втором параграфе «Количественная характеристика процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности» приводится определение термина компонент фразеологизма, под которым мы понимаем слово, знаменательное или незнаменательное, которое в составе фразеологизма, сохраняя формальную отдельность слова, перестает быть фактом автономной номинации и утрачивает грамматические свойства свободного слова, преобразуя отдельные элементы своего бывшего значения в элементы целостного фразеологического значения.

Компонентами исследуемых фразеологизмов служат бывшие знаменательные (глаголы, имена существительные, прилагательные, местоимения) и незнаменательные части речи (предлоги, союзы, частицы). Обязательным компонентом всех процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности является бывший глагол, который формирует систему грамматических форм исследуемых фразеологических единиц.

Кроме глагольного компонента, анализируемые фразеологизмы могут включать в свой состав именные компоненты (существительные, прилагательные, числительные, местоимения), а также наречия. Эти компоненты не влияют на создание системы форм и грамматических категорий процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности, они участвуют в формировании семантики фразеологических единиц.

Среди генетически незнаменательных компонентов наибольшей фразообразо-вательной активностью обладают предлоги. Компоненты-предлоги преобразуют свои грамматические значения в элементы целостного значения исследуемых фразеологизмов.

По внешнему, формальному признаку - количеству компонентов - можно выделить следующие разновидности формы процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности: двухкомпонентные (65%), трехкомпонентные (24%), четы-рехкомпонентные (9%) и многокомпонентные (2%) единицы. Значительно преобладают двухкомпонентные фразеологизмы - 1220 единиц (брать/взять перо, брать/взять слово, вертеть вола, валять ваньку, городить чепуху, городить огород, давать/ дать ход, делать дело, задирать/задрать нос, закладывать/заложить фундамент), Двухкомпонентные формы предрасположены к образованию процессуальных фразеологизмов, т. к. являются наиболее компактными. Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности не стали исключением.

Меньшим количеством исследуемых фразеологизмов представлены трехкомпонентные формы - 468 фразеологизмов. Трехкомпонентные фразеологизмы деятельности могут иметь структуру простого или сложного словосочетания. Преобладают фразеологизмы, восходящие к простому словосочетанию, - 374 (19 % от общего числа) единиц, например: брать/взять в расчет, выпускать/выпустить в свет, глядеть в оба, выбрасывать/выбросить из головы, глядеть по верхам и т. п. Большая фразообразовательная активность трехкомпонентных форм, структурно

равных простому словосочетанию, обусловлена их большей компактностью. Слитность предложно-падежных форм служит еще одним фактором образования данных фразеологизмов.

Четырехкомпонентные и многокомпонентные формы обладают небольшой фразообразующей продуктивностью, т. к. они более громоздки по сравнению с двухкомпонентными и трехкомпонентными формами: брать/взять в руки оружие, знать все ходы и выходы, делать/сделать хорошую мину при плохой игре, приводить к одному и тому же знаменателю и т. п. Громоздкость структуры многокомпонентных процессуальных фразеологизмов субкатегоии деятельности служит причиной сокращения компонентного состава фразеологизмов, например: делать хорошую мину (делать хорошую мину при плохой игре) и т. п.

В третьем параграфе «Структурная организация процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности» рассматриваются особенности синтаксической структуры исследуемых фразеологизмов, дается количественная характеристика их структурных моделей.

Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности построены по двум типам синтаксических моделей: а) моделей аналогов словосочетаний - 99, 08%; б) моделей аналога сочетания слов - 0,02%. Отсутствуют фразеологизмы, структурно равные предложению или сочетанию незнаменательного слова со знаменательным, т. к. такие структуры препятствуют выражению процессуального значения деятельности.

Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности могут быть образованы на основе простого или сложного словосочетания. Преобладают фразеологизмы, имеющие структуру простого словосочетания - 1594 (85% от общего числа) единиц, например: брать/взять перо, вертеть вола, валять ваньку, городить огород, городить чепуху. К фразеологизмам, структурно равным сложному словосочетанию, относятся 295 (15% от общего числа) исследуемых единиц: беречь каждую копейку, взвешивать/взвесить каждое слово, грызть гранит науки. Увеличение количества синтаксических связей объясняет низкую фразообразовательную продуктивность таких форм.

Фразеологизмы, образованные на основе простого словосочетания, могут состоять из двух или трех компонентов. Наибольшим количеством фразеологизмов представлены двухкомпонентные формы — 1220 единиц: брать/взять перо, брать/взять слово, вертеть вола, идти вперед. Среди них преобладают фразеологизмы, образованные на основе словосочетаний с синтаксической связью управления -1186 (96% от всех двухкомпонентных форм) единиц, например: брать/взять реванш, бить отбой, вкладывать/вложить силы, вертеть вола. Модель синтаксического объединения глагола с именем в косвенном падеже представлена несколькими подмоделями. Наиболее продуктивной оказалась подмодель «глагол + имя в вин. пад.» -1036 (85% от всех фразеологизмов исследуемой модели). Связь переходного глагола с именем в форме прямого винительного падежа является сильной, предрасположенной к фразеологизации. В образовании двухкомпонентных фразеологизмов участвуют разнообразные генетические значения падежных форм. Наиболее активны объектные значения.

Трехкомпонентные формы фразеологизмов, имеющих структуру простого словосочетания, отмечены меньшей фразообразовательной активностью, т. к. их структура усложняется третьим компонентом - 374 (24%) единиц: брать/взять в расчет, выпускать/выпустить в свет, глядеть в оба. Исследуемые фразеологизмы образованы на основе одной синтаксической связи: управления или примыкания. Значительно преобладают фразеологические единицы, созданные на базе управления - 368 фразеологизмов: брать/взять в толк, брать/взять в расчет, выпускать/выпустить в свет. Большая часть этих фразеологизмов образована по модели «глагол + предлог + сущ. в косв. пад.», которая представлена несколькими подмоделями. Наиболее продуктивной является подмодель «глагол + предлог + имя в вин. пад.»: брать/взять на заметку, возводить/возвести в культ, идти на маневр. В процесс образования трехкомпонентных фразеологизмов вовлекаются разнообразные генетические значения предложно-падежных форм. Наиболее продуктивны пространственные значения.

К трехкомпонентным процессуальным фразеологизмам субкатегории деятельности, структурно равным сложному словосочетанию, относится значительно меньше фразеологических единиц (5% от общего числа), т. к. еще одна синтаксическая связь усложняет структуру исходного словосочетания: грызть гранит науки, давать волю языку, заложить душу дьяволу.

Четырех-, пяти-, шести- и семикомпонентные процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности образованы на основе сложных подчинительных словосочетаний: искать топор под лавкой, делить шкуру неубитого медведя, идти по пути наименьшего сопротивления, искать свет в конце тоннеля, нести и с Дона и с моря. Эти формы некомпактны, их структура осложнена большим количеством генетически незнаменательных компонентов (предлогов, союзов, частиц).

Структура сочинительного сочетания слов представлена только двумя процессуальными фразеологизмами субкатегории деятельности: думать и (да) гадать, судить и (да) рядить. Низкая фразообразовательная активность этой структуры объясняется тем, что она не включает зависимый компонент-имя, при помощи которого, в большинстве случаев, формируется индивидуальное значение исследуемых фразеологических единиц.

Четвертый параграф «Система предикативных и непредикативных форм процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности» состоит из трех пунктов, в которых рассматриваются соответственно парадигматические и классификационные формы, непредикативные формы, фразообразовательные формы исследуемых фразеологических единиц.

Предикативные и непредикативные формы процессуального фразеологизма субкатегории деятельности представляют собой систему морфологических модификаций, выражающих значения грамматических категорий лица, числа, времени, наклонения, вида и залога. Система морфологических форм у анализируемых фразеологизмов создается глагольным компонентом, который является грамматическим центром исследуемых фразеологических единиц. Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности образуются при участии 575 глаголов: брать/взять, вести, грести, делать/сделать, играть, иметь. Исследуемые глаго-

лы в составе фразеологизмов деятельности либо полностью сохраняют присущую им систему форм, либо утрачивают те или иные формы.

Система форм исследуемых фразеологизмов формируется под влиянием семантических свойств субкатегории деятельности, вследствие чего имеет ряд особенностей в построении и функционировании, отличающих ее от парадигмы форм глаголов и процессуальных фразеологизмов других субкатегорий (состояния и отношения). Частотность употребления предикативных форм у процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности в 1, 3 раза выше, чем непредикативных. Преобладание предикативных форм характерно для всех процессуальных фразеологизмов. По материалам картотеки В.А. Лебединской, предикативные формы процессуальных фразеологизмов употребляются почти в два раза чаще непредикативных (70% и 29% соответственно). У фразеологических единиц субкатегории деятельности это преобладание не столь значительно, главным образом, вследствие высокой употребительности инфинитивных форм.

Предикативные формы выражают грамматические значения лица, времени, наклонения, вида и залога, что позволяет представить процесс деятельности наиболее полно и разносторонне.

Предикативные формы процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности можно разделить на парадигматические (формы лица, наклонения, времени (рода), вида (частично), залога (частично) и классификационные (формы вида и залога). Парадигматические формы образуют парадигмы, т. е. объединения форм, не нарушающих тождества фразеологизма. Классификационные формы не образуют парадигм, т. к. выражают значение постоянного грамматического признака фразеологизма.

Категория лица у процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности представлена парадигмой лично-числовых форм. Наибольшей частотой употребления отмечена форма 3 лица настоящего и прошедшего времени, которая позволяет наиболее естественно и органично выразить фразеологическое значение, в котором сильны элементы оценочности, отрицательной экспрессивности и эмоциональности, например: Хозяин и гости вели дружественную, но пустую беседу, иначе сказать - переливали из пустого в порожнее. Ф. Решетников. Свой хлеб.

Формы наклонения у процессуальных фразеологизмов исследуемой субкатегории не одинаковы в функциональном отношении. Самой сильной, активной является форма изъявительного наклонения, т. к. наиболее полно и объективно выражает процессуальность. Повелительные формы исследуемых фразеологизмов употребляются чаще, чем сослагательные, т. к. способствуют выражению субкатегориального значения деятельности. Они содержат приказ, просьбу или совет, что указывает на активный характер субъекта, например: - Ты не бреши! У меня документ есть. - Какой документ? Может, поддельный? - Кум Илья! Тебе говорю, прикуси язык. А. Эртель. Смена.

Форма времени характеризует протекание деятельности относительно момента речи. Самыми частотными, актуальными для выражения процессуального значения деятельности следует считать формы прошедшего времени, т. к. они позволяют наиболее этично, уместно выразить оценку действий субъекта, совершенных

до момента речи: Ты вбил себе в голову эту чушь лишь затем, чтобы еще больше жалеть себя. О. Авраменко. Королевы не плачут.

К классификационным грамматическим категориям относятся категории переходности/непереходности, вида (частично), залога (частично). Категория вида является классификационной у одновидовых процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности и парадигматической - у двувидовых фразеологизмов. Преобладают двувидовые фразеологизмы деятельности - 1282 единицы (брать/взять за рога, вкладывать/вложить деньги, делать/сделать дело, заводить/завести речь, отдавать/отдать дань). Наличие коррелятивной видовой пары позволяет выразить протекание деятельности и ее результат.

Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности образуют два се-мантико-грамматическихразряда- переходные и непереходные фразеологические единицы. Значительно преобладают фразеологизмы, относящиеся к разряду непереходных - 1704 (90%) единицы (всходить/взойти на вершину власти, выходить/выйти в отставку, браться/взяться за ум, бороться с собой).

Следует различать внутреннюю и внешнюю переходность исследуемых фразеологизмов. Фразеологические единицы, включающие генетическую форму прямого винительного падежа, характеризуются внутренней, этимологической переходностью: делать/сделать дело. Собственно переходными следует считать фразеологизмы, имеющие внешнюю синтаксическую сочетаемость с прямым винительным падежом, обозначающим объект какой-либо деятельности: доводить/довести до ума что-либо. Фразеологизмы, характеризующиеся внутренней или внешней переходностью, обладают способностью образовывать форму страдательного залога: Наиболее ярко проблема нигилизма отражена поэтом в образах Алеко и Онегина. При этом очевидно, что проблема нигилизма разрешается Пуш-киным на двух уровнях: эмпирическом и метафизическом. Литература в школе, №3, 2000. Тексты понемногу осваивались, брались на вооружение нашими … «лакеями модной мысли», по выражению одного персонажа Достоевского, и результат не заставил себя долго ждать. Литературная газета, №38, 1999.

Мы придерживаемся концепции залога, предложенной А.М. Чепасовой. Согласно этому учению, объект при глаголе может быть выражен любым косвенным падежом имени. Таким образом, залоговых форм у глагола или процессуального фразеологизма может быть пять. У процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности также существуют пять залоговых форм.

Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности могут быть объектными (сочетаться с прямым или косвенным объектом) и субъектными (не иметь направленности на объект). Преобладают объектные фразеологизмы (62% от общего числа). Исследуемые фразеологизмы реализуют объектность во всех косвенных падежах. Преобладают фразеологические единицы, сочетающиеся с объектом в форме родительного падежа с предлогом или без предлога - 329 (17%) единиц: пойти на нарушение чего-л.. проходить/пройти мимо чего-л., производить/произвести обыск чего-л.; Объект процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности испытывает на себе разнообразное воздействие со стороны

субъекта: может создаваться, уничтожаться, использоваться, преобразовываться, приобретаться в процессе деятельности.

Непредикативные формы находятся на периферии расширенной парадигмы процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности. Наиболее употребительными из непредикативных форм исследуемых фразеологизмов являются инфинитивные - 4188 (76, 9% от общего числа) употреблений. Высокая употребительность инфинитивных форм у процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности объясняется тем, что эти формы являются самой нейтральной номинацией деятельности. Именно в инфинитивных формах субкатегориальное значение деятельности может быть выражено без дифференциации грамматических категорий времени и лица.

Характерным для выражения субкатегориального значения деятельности является употребление инфинитивных форм фразеологизмов в сочетании со словами категории состояния, которые имеют модальные значения долженствования, необходимости, возможности, невозможности. На наш взгляд, эти слова помогают представить деятельность как процесс, который является результатом целенаправленных, волевых усилий субъекта, например: Надо каждому идти своим особенным и всегда новым путем. Л. Толстой. Письмо С. А. Толстой, 28 января, 1894.

Формы процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности можно разделить на фразообразовательные и фразоизменительные. Фразоизменительные формы представляют собой парадигматические преобразования одного и того же фразеологизма. Фразообразовательные формы представляют собой разные фразеологизмы (переливать из пустого в порожнее - переливание из пустого в порожнее).

Существует несколько способов фразообразования. Одним из них является деривация фразеологизмов. Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности вступают в различные деривационные отношения.

Преобразование фразеологической единицы может привести к функционированию в речи части фразеологизма, из которого изъят глагольный компонент. С утратой глагольного компонента изменяется категориальное значение фразеологизма: процессуальная семантика заменяется на непроцессуальную, происходит полное исчезновение всех глагольных признаков. В нашей картотеке содержится 61 фразеологизм, образованный анализируемым способом: бразды правления (брать/взять в руки/на себя бразды правления), любимый конек (садиться/сесть на своего (любимого) конька).

К фразообразовательным формам относятся и субстантивные формы, образованные в результате субстантивации глагольного компонента исследуемых фразеологизмов. Наша картотека располагает 131 фразеологизмом, образованным исследуемым способом: битие себя в грудь кулаком, вступление в новую жизнь, гадание на кофейной гуще. Субстантивные образования отличаются от процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности категориальным значением предметности, обусловливающим определенные грамматические свойства (оформление значения предметности категориями рода, числа, падежа; выполнение синтаксических функций, свойственных предметным фразеологизмам). Объединяет их с про-

цессуальными фразеологизмами субкатегории деятельности общее вещественное значение, общий понятийный фундамент.

В пятом параграфе «Функционирование формы процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности» рассматриваются разнообразные способы структурно-семантических преобразований исследуемых фразеологизмов в индивидуально-авторском контексте. Наиболее типичными видами трансформации анализируемых фразеологических единиц являются следующие: расширение компонентного состава, контаминация, инверсия компонентов.

Форма процессуального фразеологизма субкатегории деятельности характеризуется проницаемостью, т. е. наличием компонентов, не входящих в состав фразеологизма, но позволяющих дать более конкретную характеристику деятельности. Слова-сопроводители не разрушают целостного значения фразеологизма, а уточняют, конкретизируют его, например: Тогда никто не делал ничего до конца, потому что мало было большевиков. Большевик - тот всегда поставит точку, и такую жирную, что ее ничем не сотрешь. К. Паустовский. Черное море.

Одним из стилистических приемов авторских преобразований фразеологизмов является инверсия - нарушение закрепленного в языке порядка следования компонентов фразеологизма. Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности в речи часто подвергаются инверсии - 5107 (51 % от общего числа) употреблений. Инверсия может придавать соответствующий стилистический оттенок контексту, выявлять те или иные акценты семантического плана, например: Устьев-ский получил от заказчиков запросы. На широкую дорогу выводили завод. Начались совещания в наркоматах. На них распределяли работы. С. Марвич.

Одним из видов трансформации процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности в речи является контаминация. В нашем материале представлен один тип контаминации процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности, при котором соединяются части двух фразеологических единиц, не совпадающих по лексическому составу, но сходных по синтаксической структуре или функции. Так, в результате контаминации фразеологизмов брать/взять в руки бразды правления и брать/взять на себя появилась фразеологическая единица брать/взять на себя бразды правления: Они продолжали разговор, бразды правления которым Данилов не замедлил взять на себя. П. Редькин. Повесть о любви. Контаминация процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности позволяет использовать стертую образность давно известных фразеологических единиц на образование нового, более экспрессивного фразеологического значения.

Во второй главе исследуются особенности семантической структуры процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности; дается описание механизма ее формирования. Вторая глава состоит из четырех параграфов.

В первом параграфе рассматривается категориальное значение процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности. Категориальное значение про-цессуальности объединяет все процессуальные фразеологизмы в один семантико-грамматический класс. Выделение внутри семантико-грамматического класса процессуальных фразеологизмов трех субкатегорий (деятельности, состояния и отношения) позволяет стратифицировать все исследуемые фразеологические едини-

цы по степени яркости категориального процессуального значения [Усачева, Лебединская 1999:105].

Степень проявления процессуальнос^ти во фразеологизмах разных субкатегорий зависит от активности процесса, обозначаемого фразеологическими единицами. Активность процесса определяется активным характером субъекта. Максимальную степень процессуальнос^ти проявляют фразеологизмы субкатегории деятельности. Субъектом исследуемых фразеологизмов всегда является человек, который активно совершает какую-либо деятельность. Следовательно, процесс деятельности не возникает спонтанно, он подчинен воле субъекта, поэтому характеризуется высокой степенью интенсивности, динамичности, ср.: Владельцы дачи наезжали в конце недели, благоустраивали дом, доводили его, как говорится, до ума. И. Овчинникова. Король Лир из кооператива «Поляна». И насколько был слаб и далек от дела прежний хозяин, настолько быстро новый прибрал дело крукам, извел старые и завел новые порядки, занялся беспощадной сводкой лесов. И. Соколов-Микитов. На теплой земле.

Во втором параграфе рассматриваются дифференциальные признаки субкатегориального значения деятельности, позволяющие обозначить границы исследуемой субкатегории.

Деятельность выражает один из процессуальных признаков мира предметов, наряду с состоянием и отношением. Содержанием деятельности являются процессы, осознанно, целенаправленно осуществляемые активным субъектом-лицом.

В языке «деятельность» выражается лексическими и фразеологическими единицами разных семантико-грамматических классов. Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности являются одним из способов выражения деятельности как процесса, например: брать/взять на карандаш - «записывать что-либо, делать запись, заметку о чем-либо».

Исследование семантической структуры процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности позволяет выделить основные семы, из которых складывается субкатегориальное значение деятельности: «субъект-лицо (человек), который производит деятельность», «неодушевленный объект как результат этой деятельности», «цель деятельности», «волеизъявление», «осознанность».

Субъектом процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности всегда является человек, который активно, осознанно, целенаправленно, прилагая волю, производит какие-либо действия, которые направлены на неодушевленный объект или не имеют объектной направленности, ср: Хищники, тупицы прибрали к рукам его страну. Придет ли на них управа? Должна прийти. Он верил в это. К. Паустовский. Повесть о лесах. Как можно терпеть Гришу рядом больше двадцати минут, он не понимал. И решил, что Женя просто валяет дурака и набивает себе цену. А. Маринина. Смерть ради смерти.

Субъект процессуальных фразеологических единиц субкатегории деятельности - это всегда производитель действия. В отличие от него субъект процессуальных фразеологизмов субкатегории отношения - это член какого-либо отношения. Субъект фразеологизмов состояния-это носитель состояния. Фразеологизмы субкатегорий состояния и отношения могут быть двусубъектными, т. е. относиться

как к субъекту-лицу, так и к субъекту-предмету. Фразеологизмы деятельности од-носубъекты, они соотносятся только с субъектом-лицом. Таким образом, субъектные характеристики процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности являются важным дифференциальным признаком, отграничивающим исследуемые фразеологизмы от фразеологических единиц двух других субкатегорий.

Характер объекта является еще одним дифференциальным признаком фразеологизмов деятельности. Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности обозначают действия субъекта-лица, которые могут быть направлены на неодушевленный объект. В роли объекта деятельности может выступать конкретный предмет, вещество или отвлеченное понятие.

Объект фразеологизмов с субкатегориальным значением деятельности испытывает разнообразное воздействие со стороны субъекта-лица, который целенаправленно создает, изменяет, разрушает, использует объект или избавляется от него, ср.: Наследие гнусного старого режима мы вырвем с корнем. С. Сергеев-Ценский. Искать, всегда искать. (Уничтожение объекта). В морозильнике она обнаружила давно забытый пакет с мороженой клюквой. Отлично, и ее можно пустить в дело. А. Маринина. Смерть ради смерти. (Использование объекта).

Процессуальные фразеологизмы двух других субкатегорий (отношения и состояния) могут быть направлены как на объект-лицо, так и на объект-предмет. Фразеологизмы деятельности однообъектны - они сочетаются только с объектом-предметом.

Изменение субъектно-объектной характеристики процесса может стать основой для развития многозначности исследуемых единиц. Так, в зависимости от характера субъекта фразеологизм разрубать/разрубить узел приобретает два значения, отличающиеся субкатегориальной принадлежностью, ср.: Подумал, - почему, собственно, не доказать бы и отцу, и всем прочим, что он может, способен разрубить такой сложный узел? И. Шамякин. Возьму твою боль. (Деятельность). -Формообразующая роль среды! Минута, ради которой я собрал вас. Великая минута! Сейчас вы получите ответ, кому еще не ясно. Мать природа, она одним махом разрубает все узлы. В. Дудинцев. Белые одежды. (Состояние). Фразеологизм махнуть рукой в зависимости от характера объекта реализует значение, принадлежащее субкатегории деятельности или субкатегории отношения, ср.: Учителя на первых порах с надеждой и упованием прислушивались к этим утешительным речам, но потом вскоре убедились в их бесплодности, махнули на все рукой. В. Лидин. Тутовое дерево. (Деятельность). Нам вообще свойственно видеть в человеке прежде всего доброе, а открыть его в том, на кого все махнули рукой, совсем заманчиво. А. Калинин. Лунные ночи. (Отношение).

В третьем параграфе представлена семантическая классификация процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности. Все анализируемые фразеологические единицы можно разделить на два больших типа: фразеологизмы, обозначающие абстрактную деятельность: брать/взять в толк, делать/сделать вывод, вести себя - 67%, и фразеологические единицы со значением конкретной деятельности: делать/сделать дело, зарабатывать/заработать (свой) хлеб, заморить червячка - 32%. Почти двукратное преобладание фразеологических единиц со зна-

чением абстрактной деятельности можно объяснить тем, что фразеологизмы, являясь фактом вторичной номинации, как правило, служат выражением отвлеченных процессов, более сложных по своей сути, чем конкретные действия.

Внутри каждого из рассматриваемых типов выделяется несколько семантических групп на основе общих групповых сем в структуре значения фразеологизмов. Каждая групповая сема содержит информацию об определенном виде деятельности, существующем в реальной действительности. Процессуальные фразеологизмы, обозначающие абстрактную деятельность, могут быть разделены на две группы:

1) фразеологизмы, обозначающие речемыслительную деятельность - 665
единиц (делать/сделать вывод, вести речь);

2) фразеологизмы со значением поведения как деятельности - 613 единиц
(вести себя, играть роль).

Группа «речемыслительная деятельность» подразделяется на две подгруппы: со значением «мыслительная деятельность» и со значением «речевая деятельность».

Фразеологизмы, относящиеся к типу «конкретная деятельность», можно разделить на следующие группы:

1) фразеологизмы, обозначающие социальную деятельность - 465 единиц
(гнуть спину, накладывать/наложить шов);

2) фразеологизмы, обозначающие движение - 94 единицы (уносить ноги);

3) фразеологизмы со значением жестово-мимической деятельности - 26 еди
ниц (делать/сделать жест, строить рожу);

4) фразеологизмы, обозначающие физическую деятельность - 26 единиц (за
морить червячка, уписывать за обе щеки).

Внутри группы «социальная деятельность» выделяются подгруппы: фразеологизмы с общим значением трудовой деятельности (тянуть лямку), со значением профессиональной деятельности (накладывать/наложить шов), со значением социально-политической деятельности (делать/сделатьреволюцию). Группа «жес-тово-мимическая деятельность» подразделяется на подгруппы: фразеологизмы, обозначающие жесты (делать/сделать жест), фразеологизмы со значением мимической деятельности (строить рожу).

Фразеологизмы каждой группы и подгруппы отличаются особым характером объекта, что свидетельствует об общности их семантики. Между фразеологическими единицами внутри групп и подгрупп устанавливаются синонимические и антонимические отношения, подтверждающие системный характер этих семантических объединений.

Существует ряд многозначных процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности, которые в разных контекстах выражают разное групповое значение (39 фразеологизмов), например: делать/сделать паузу (в речи -речевая деятельность, в работе - трудовая деятельность), ср.: Цезарь сделал короткую паузу, оглядел собравшихся в кучу людей, головы которых с каждым его словом опускались все ниже и ниже, и огласил приговор. А. Романов. Космический Ар Магеддон. «Ага! - кивал он охотно и улыбался. -Работа ишаков любит!» И мы расходились:

он к своим катменям и грядкам, я-в дом, к столу. Но сегодня решено было сделать паузу, и я не прерывал его. Ю. Трифонов. Предварительные итоги. Многозначные процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности могут иметь не более трех значений, принадлежащих разным семантическим группам.

В четвертом параграфе «Роль компонентов в формировании семантической структуры процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности» исследуется механизм формирования семантической структуры анализируемых фразеологизмов, определяется роль глагольного и именных компонентов в создании целостного фразеологического значения. Четвертый параграф состоит из четырех пунктов.

Первый пункт посвящен анализу роли глагольного компонента в процессе формирования семантической структуры фразеологизмов деятельности. Глагольный компонент в составе фразеологизмов деятельности сохраняет свою категориальную сему «процессуальность», создавая категориальное значение исследуемых фразеологических единиц. Глагольные компоненты могут вносить различный вклад в формирование субкатегориального значения анализируемых фразеологизмов. Степень семантического вклада глагольного компонента в субкатегориальную семантику фразеологизмов деятельности зависит от субкатегориального значения глагола.

В образовании исследуемых фразеологизмов могут принимать участие глаголы всех трех субкатегорий. Абсолютное большинство анализируемых фразеологизмов образуется при помощи глаголов с субкатегориальным значением деятельности -1842 (93 % от общего числа) единицы: брать/взять перо, брать/взять на вооружение, брать/взять на заметку (брать/взять), делать/сделать дело, делать/сделать вывод (делать/сделать). В семантической структуре исследуемых фразеологизмов глагольный компонент сохраняет семы «субъект-лицо, производитель деятельности», «целенаправленность», «волеизъявление», «осознанность», «неодушевленный объект», которые формируют субкатегориальное значение деятельности анализируемых фразеологических единиц. Если глагол, участвующий в образовании фразеологизмов деятельности, имеет другую субкатегориальную семантику, то в процессе фразообразования он преобразует свое субкатегориальное значение под воздействием семантики именного компонента.

Вклад глагольного компонента в групповое значение фразеологизмов деятельности менее значителен. В 1773 (88% от общего числа) фразеологизмах глагольный компонент не сохранил присущее ему групповое значение, а преобразовал его в групповое значение фразеологических единиц под воздействием семантики именных компонентов: идти (движение) - идти по пути наименьшего сопротивления (поведение), забивать (трудовая деятельность) -забивать себе голову (мыслительная деятельность).

Степень семантического вклада глаголов в образование индивидуального значения исследуемых фразеологизмов может быть различной в зависимости от фра-зообразовательной продуктивности глагола.

Максимальный вклад в индивидуальное значение исследуемых фразеологических единиц вносят глаголы с минимальной фразообразующей продуктивностью,

образующие по 1 фразеологизму: вламываться - вламываться в амбицию. Некоторые из них употребляются только как глагольные компоненты в составе процессуальных фразеологизмов, ср.: бряцать (бряцать оружием), одерживать/одержать (одерживать/одержать победу, одерживать/одержать верх).

Вклад семантики глаголов с высокой фразообразовательной продуктивностью (от 10 до 464 фразеологизмов) в индивидуальное значение исследуемых фразеологических единиц минимален. Анализируемые глаголы, становясь компонентами фразеологизмов деятельности, создают категориальное и субкатегоральное значения фразеологизмов. Групповое и индивидуальное значения таких фразеологических единиц формируются в большей степени под влиянием именных компонентов.

Наибольшей фразообразовательной продуктивностью обладает глагольный компонент делать, который образует около 1/4 всех процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности (делать/сделать дело, делать/сделать вывод, делать/сделать из мухи слона, делать/сделать ноги, делать/сделать жест, делать/сделать черту поминки и другие). Исследуемый глагол в свободном употреблении обозначает деятельность в самом общем виде, в его семантической структуре нет сем, конкретизирующих вид обозначаемой деятельности. Это позволяет глагольному компоненту делать образовать большое количество фразеологизмов на основе сочетания с широким кругом отвлеченных имен существительных, обозначающих вид деятельности. Глагольный компонент формирует категориальное значение процессуальнос^ти и субкатегориальное значение деятельности; именные компоненты участвуют в формировании субкатегориального, группового и индивидуального значений исследуемых фразеологических единиц.

Во втором пункте исследуется роль компонентов-существительных в процессе формирования семантической структуры процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности. В состав исследуемых фразеологизмов входят 986 имен существительных, например: рука (брать/взять в свои руки, прикладывать/приложить руку, умывать руки). Имена существительные в составе анализируемых фразеологических единиц утрачивают категориальное значение предметности и сохраняют семы своих групповых и индивидуальных значений.

Процессуальные фразеологизмы субкатегории деятельности создаются при участии абстрактных, конкретных и вещественных имен существительных. Наиболее активно в процессе образования исследуемых фразеологизмов участвуют абстрактные имена существительные, например: дело (делать/сделать дело, браться/взяться за дело), путь (идти по пути, совершать/совершить путь) и т. п. Отвлеченные существительные способствуют формированию абстрактного значения процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности. Бывшие отвлеченные существительные в структуре значения фразеологизмов деятельности, как правило, сохраняют присущие им групповые и индивидуальные семы, создавая групповую и индивидуальную семантику фразеологизмов.

Конкретные имена существительные, ставшие компонентами исследуемых фразеологизмов, в два раза уступают абстрактным в количественном объеме (327 и 644 существительных соответственно): голова, рука, нога, глаз, хвост, борт, фон-

тан, пластинка. Бывшие конкретные существительные в составе фразеологизмов деятельности не сохраняют свои категориальные, групповые семы, привнося в семантическую структуру фразеологизмов элементы своих переносных, символических значений.

В третьем пункте исследуется роль компонентов-прилагательных в формировании семантической структуры процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности. Исследуемые фразеологизмы образуются при участии 55 прилагательных: белый, черный, острый, мрачный длинный, зеленый, большой, долгий, чечевичный, ветряной. В фразеологизмов деятельности участвовали качественные, относительные и притяжательные прилагательные. Большую фразообразователь-ную активность проявляют относительные прилагательные (смертный, кофейный, чечевичный, ветряной, зеленый,черный). Относительные имена прилагательные в составе процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности утрачивают сему относительности и актуализируют потенциальные качественные семы. Второе место по фразообразовательной продуктивности занимают качественные имена прилагательные (добрый, плохой, хороший, большой). Внутренняя форма фразеологизмов, включающих качественные прилагательные, создается на основе символических значений, закрепляющихся за оценочными, мерными прилагательными.

Компоненты-прилагательные в составе процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности могут играть факультативную роль, например: вбивать/вбить (осиновый) кол в могилу, садиться/сесть на своего (любимого) конька, приводить/привести в (божеский, должный) вид. В исследуемых фразеологизмах компонент-прилагательное выполняет усилительно-экспрессивную функцию, не изменяя тождества индивидуального фразеологического значения: Ключик сел на своего конька и, сыпля мифологическими метафорами, совсем обескуражил молодого человека, который застенчиво улыбался. В. Катаев. Алмазный мой венец. У нас до семидесяти процентов общей выработки спирта идет на технические цели .… Папа сел на своего любимого конька. Теперь его до утра не остановишь. Г. Глазов, Д. Ростовцев. Это было вчера.

Четвертый пункт посвящен роли местоимений в процессе формирования семантической структуры исследуемых фразеологизмов. В качестве компонентов исследуемых фразеологических единиц выступают 11 местоимений, принадлежащих к разным разрядам: возвратное местоимение (себя), притяжательное местоимение (свой), определительные местоимения (весь, всякий, каждый, любой, другой, иной), указательные местоимения (этот, тот).

Наибольшей фразообразовательной продуктивностью обладает возвратное местоимение себя, которое входит в состав 72 фразеологизмов: брать/взять на себя, выдавать/выдать себя, вести себя, держать себя, позволять/позволить себе. Компонент себя может выполнять в процессуальных фразеологизмах субкатегории деятельности обязательную или факультативную функцию.

Обязательным он является в том случае, если фразеологизм состоит из двух знаменательных компонентов - глагола и местоимения себя в форме косвенного падежа с предлогом или без предлога (вести себя, делать/сделать себя, держать

себя, знать про себя). В таких фразеологизмах под воздействием семы именного компонента «объект, который одновременно является субъектом производимого им действия» глаголы преобразуют свое субкатегориальное, групповое и индивидуальное значения в субкатегориальное, групповое и индивидуальное значение фразеологизмов.

В некоторых процессуальных фразеологизмах субкатегории деятельности местоименный компонент себя является избыточным факультативным компонентом: закусить (себе) губу, зарубить (себе) на носу, ломать (себе) голову, набивать/набить (себе) руку. Во всех анализируемых фразеологизмах компонент себе выполняет усилительно-экспрессивную функцию, т. к. остаются неизменными категориальное, субкатегориальное, групповое и индивидуальное значения фразеологических единиц.

В заключении реферируемой работы излагаются результаты исследования, обобщенные в выносимых на защиту положениях, и намечаются перспективы дальнейшей работы. Представляется перспективным более широкое изучение лингвистического понятия деятельность, выявление семантических оппозиций процессуальных фразеологизмов исследуемой субкатегории с фразеологизмами других семантико-грамматических классов, также выражающих семантику деятельности. На наш взгляд, заслуживает внимания дальнейшая разработка лексикографического описания процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности, начало которой нашло отражение в «Словаре фразеологизмов с компонентом иметь» под ред. В.А. Лебединской.

Основные положения диссертации отражены в следующих публикациях:

1. Фразеологические единицы с компонентом делать //Сергеевские чте
ния: Сборник материалов научно-практической конференции. Курган:
Изд-во Курганского гос. ун-та, 2000. Вып. 4. С. 5-7.

2. Процессуальные фразеологизмы с компонентом делать //Переходные
явления в области лексики и фразеологии русского и других славян
ских языков (Вторые Жуковские чтения): Материалы Международного
научного симпозиума. Великий Новгород, 2001. С. 117-119.

3. Формирование семантической структуры процессуальных фразеоло
гизмов субкатегории деятельности // Проблемы филологического обра
зования в вузе и школе: Тезисы докладов региональной научно-
практической конференции. Шадринск: ШГПИ, 2002. С. 10-14.

4. Компьютерная картотека процессуальных фразеологизмов субкатего
рии деятельности // Новые горизонты-2002:Тезисы докладов областной
научно-практической конференции. Курган, 2002. С.46-47.

5. Семантическая структура процессуальных фразеологизмов субкатего
рии деятельности // Сергеевские чтения: Сборник материалов научно-
практической внутривузовской конференции. Курган: Изд-во Курган
ского гос. ун-та, 2003. Вып.5. С. 21-29.

6. Роль глагольного компонента в формировании семантической структу
ры процессуальных фразеологизмов субкатегории деятельности // Се
мантика русских фразеологизмов: Сборник научных трудов профес-

сорско-преподавательского состава филологического факультета Курганского гос. университета. Курган: Изд-во Курганского ун-та, 2003. С. 8-21.

7. Структурная организация процессуальных фразеологизмов субкатего
рии длеятельности //Актуальные вопросы русистики. Тезисы докладов
Всероссийской научно-практической конференции. Тюмень, 2003. (Го
товится к выпуску).

8. Семантическая структура процессуальных фразеологизмов субкатего
рии деятельности как языковых знаков // Семантика и форма фразеоло
гических знаков языка: Тезисы докладов Всероссийской научной кон
ференции. Курган: Изд-во Курганского гос. ун-та, 2003. С. 45-48.